Страница 217 из 308
Сентябрь приказывал долго жить: небо выцветало, охладевшее к тварям земным солнце скупо касалось невесомыми лучами, рассеянной лаской, жестом прощания, – чтобы тут же убраться за тучи.
Порыв ветра бросил в лицо капли дождя и запах поезда – чёрного смазанного металла, щедро отдающего тепло в стремительно холодеющее пространство. Лев Самарин-Троицкий энергично встряхнул кудрями, потянув на себя дубовую дверь вокзального здания. Высокие закопченные окна струили серенький свет на лепнину с поплывшими от множественной побелки двуглавыми орлами, звёздами и венцами из колосьев. Высоко под крышей курлыкали голуби, грохотала под ногами треснутая бежевая плитка времён империи, дремали на тёмных от времени деревянных лавках утомлённые ожиданием люди. Самарин-Троицкий пересёк зал ожидания, снова оказавшись под открытым небом, которое, словно опомнившись, хлестануло дождём с удвоенной силой.
Привокзальная площадь опустела вмиг: прохожие спешили убраться в забегаловки и под козырьки зданий, немногие «таксующие» (Лев находил анахронизмы забавными) – запихнуть свои телеги, лошадок, плакаты с расценками и предупреждениями («внимание: работает механический счётчик!») и даже один древний паровик под помпезную вокзальную арку. Хорошо бы Морри никуда не понесло в такую погоду: в городе-то скоро грязь по улицами в сторону набережной потечёт, а в деревне дороги в эту самую грязь превратятся.
Лев ускорил шаг. Надолго он здесь задерживаться не собирается: увидится с отцом, сходит на встречу с людьми Кессельского и сразу же домой. Потому что Морри высидит в четырёх стенах день от силы по случаю дождя, а на следующий её точно понесёт мотаться по наделу: последние недели её интересовали староимперские дороги и их сохранность, она страшно бранилась, исправляя и дополняя карты. Так что сразу домой. Утренним поездом. А лучше ночным, проходным, из Нижнего, у которого стоянка в Урае три минуты. Самарин-Троицкий решительно кивнул своим мыслям и поёжился, когда дождевая вода попала ему за шиворот.
Пять трёхэтажных домов, отделявших расходившиеся от площади радиальные проспекты, домов-кораблей, домов-утюгов, домов-акул, тёмными отсыревшими глыбами надвигались из мокрого сумрака. Хорошо всё-таки, что отец выкупил один из этих старых домов, а не отгрохал новый на окраине города.
Оказавшись под крышей, Лев бросил мокрую куртку на вешалку у двери, проорал: «Ба-атя-я-я, я приехал!», чем вызвал неодобрительный взгляд открывшего ему отцового делопроизводителя, и потопал вверх по лестнице. «Сколько раз учить тебя не орать!» – проревели со второго этажа. Льва так и подмывало ответить: «много!» тоном, эдак, парой десятков децибел выше положенного, но это грозило подзатыльником, поэтому он только ухмыльнулся. Периодически в отца беззубыми дёснами вцеплялся Аристократизм, и тогда Афанасий Самарин-Троицкий делал страдальческое лицо, выговаривая домашним: «Что вы ревёте как медведи-шатуны. Нас скоро ни в какие приличные дома приглашать не будут. Вы ж не в поле, деревни». Фаня обычно любезно указывала батеньке на вопиющий (тут она, гогоча как гусыня, извинялась за неуместный каламбур) факт, что в «приличных домах» все так же орут, чем вызывала ор пуще прежнего. То, что Самарину-Троицкому-старшему, возможно, стоило подать пример с себя, смельчаков сказать не находилось.
Отец ждал его – стоял на ковре в центре кабинета, сверлил обвиняющим взглядом. Старый добрый папаша. Никогда не меняется. Всё так же верен старому приёму: «начни с изображения агрессивного всеведения, и все сами во всём сознаются».
– Погода – мрак! – оптимистично доложил Лев.
– И что же тебя в город понесло по такой погоде? – подозрительно ласково пропел отец.
– Я ненадолго, – Лев демонстративно бросил взгляд на циферблат напольных часов. – Зашёл вот тебя проведать, и пойду на встречу с одними людьми, – он отвернулся к окну, изображая загадочность.
Зря. Зря отвернулся. В голове аж загудело от папашиной оплеухи.
– Уй!
– Вот тебе и «уй»! – передразнил отец и желчно усмехнулся, хватая Льва за ухо и подтаскивая к себе. – И что же там тебе будут втюхивать твои важные люди, изволь поинтересоваться?
– Кес… учитель представит меня в качестве дальнего потомка венценосного, он должен был тебе сказать… это пустая формальность, фарс, но он считает, это будет важно для того, что мы задумали…
– Что-что? Погромче. Не слышу, что там пищит потерянный император, – отец отпустил его, впечатав в часовой шкаф, исключительно чтобы расхохотаться и утереть слезинки, якобы выступившие от смеха в уголках глаз. – Прабабка твоя по матери, говорят, та ещё блядунья была, но и она вряд ли с наследничками путалась. Не было их, наследничков, перестреляли всех. Не представляю, какие идиоты смогут сожрать такой бред.
Лев выпрямился, потёр лопатку, которая саднила от близкого знакомства с деревянной резьбой на корпусе часов, приложил ладонь к пульсировавшему горячему уху и сказал как можно спокойнее:
– В княжествах полно ностальгирующих, несмотря на то, что столько лет прошло. Кессельский собрал почти все Заоколотные народы, остались только Муравьи, но это скоро решится – на это клюнут как на знамение, останется им только императора выкатить.
– Кессельский собрал их всех, – словно процитировал что-то отец. – Между прочим, ловля заоколотных бесов в церквях – одна из причин падения старого царства, – назидательно сказал он.
– Эта версия не выдерживает критики социологов.
– Не умничай, – отец набрал побольше воздуха в лёгкие. Орать готовился. – Идиот! Лопух! – ну, точно, намерения родителя всегда прозрачны аки горный хрусталь. – «Мы задумали, мы решили». Кессельский и девка твоя задумали, ты не примазывайся.