Страница 186 из 308
Морруэнэ сидела, обхватив руками колени. Идущий из окон мягкий свет путался в волосах Самарина-Троицкого, зажигал их золотом – Морруэнэ хотелось зарыться руками в эти мягкие кудряшки, пока он целовал бы ей ключицы. Но они изображали вечернее благочинное времяпрепровождение и болтали на улице.
Морруэнэ уже благополучно пережила официальный ужин в компании Лёвушки, его матери и сестёр и была сыта этим по горло. Сестёр Лёвушки с решительными одухотворёнными лицами и широкими ладонями дев, приученных к аграрному труду, изредка прерываемого бессистемным домашним обучением, звали на мужской манер: Федей, Филей и Фаней. Зная в общих чертах характер главы семейства (которого на ужине не было), Морруэнэ бы не удивилась, что он из одного упрямства назвал своих девиц, соответственно, Фёдором, Филиппом и Афанасием в честь себя, любимого. Подавали травяной чай, медовые пироги и постные вопросы о здоровье её родителей и деда-императора. Объяснять этой публике, что Государь ей не дед, а прапрадед, что помирать и дрожащей дланью передавать Метрополию Морруэнэ и её будущему супругу он не собирается, было бесполезно: матушке Самарина-Троицкого накрепко пригрезился венец на Лёвушкиных шикарных кудрях. Приговорив вторую чашку чая, Морруэнэ вышла дышать свежим воздухом. Какую причину составить ей компанию выдумал Самарин-Троицкий, она не интересовалась.
Одна из дверей гостиной вела на широкую мраморную террасу, заставленную ящиками. Террасу ограждали перила с сомнительной эстетичности баллюстрадками (кое-где раскрошившиеся из-за каприз климата мраморные экземпляры заменял сложенный из кирпича новодел).
– Прогуляемся? – предложила княжна, кивнув на темневший за мрамором и кирпичом сад.
Чинно они подошли к баллюстрадкам, чинно обернулись к высоким окнам гостиной («мать с Федей сели в карты играть, это надолго», – оценил обстановку Лёвушка) и чинно перемахнули через ограду и льнувшие к ней кусты, оказавшись в саду. Там хрустели под ногами посыпанные щебнем и извивавшиеся сколь гармонично, столь и бестолково, дорожки, цвело что-то вонючее, и белели во мраке статуи на невысоких постаментах. Статуям кто-то старательно пририсовывал углём очки, бороды и печать слабоумия на лицах. «Совместное творчество», – заметил Самарин-Троицкий, – «Филя ваяет классицизм, Фаня им усы пририсовывает, а сад предложила разбить вообще наёмница из личной гвардии учителя. Тут был пустырь между домом и пристройкой. Там, где раньше козы срали, мы построим виридарий, тоже мне».
Морруэнэ хихикнула. Чаша недостроенного фонтана, наконец, позволила выполнить задуманное: забравшись на неё, было легко уравнять их с Самариным-Троицким разницу в росте. Она посмотрела на него сверху вниз, притянула к себе ближе.
– Мне надо сказать тебе что-то довольно важное, – сказала она. Самарин-Троицкий уткнулся ей в шею. – Щекотно, перестань!
– Это была вся важная информация? – рассмеялся он, поднял её и закружил.
– Да нет же! Поставь меня на землю, – Морруэнэ постучала Лёвушку по плечу. Никто не может выглядеть сообщающим серьёзную информацию, когда у него ноги земли не касаются. Самарин-Троицкий повиновался. Морруэнэ набрала в лёгкие побольше воздуха: – Оранж и Цветочек – ничего, если они перекантуются у тебя? Они нормальные ребята, ничего, что ксеносы, но им пока не стоит возвращаться на… ну, со мной, в общем…
– Да не вопрос, – Самарин-Троикий пожал плечами. – Учитель будет в восторге – но я послежу, чтоб он их не доставал этой заоколотной ерундой. Чтоб работников не нервировать, что-нибудь придумаем.
– Они могут быть довольно скрытными ребятами, если захотят.
– Тогда тем более.
Кое-как, путаясь в объятиях, дошли до двухэтажного флигеля. Кое-как пересекли первый этаж (Морруэнэ умудрилась наступить на доску, которая, выгнувшись, поддала невидимый в темноте стол, а нём зазвякали-посыпались металлом и стеклом какие-то мелкие предметы). «Федина лаборатория», – прошептал Самарин-Троицкий, – «Федя нас прибьёт. А вообще, какая разница». С его слов, Федя была косметолог-фармацевт, потому что смешивала из жабьей икры, глины и травок бес знает что, а, со слов старшего поколения работников, мало чем отличалась от ведьмы. По той же причине.
Самарин-Троицкий обитал на втором этаже («что, мать не терпит, когда крестьянок водят в дом?» – захихикала Морруэнэ), в захламлённой длинной узкой комнате. На широком столе угадывался тёмный абрис дельтийского ружья. «Вот, пытался ему батарейку самопальную присобачить на свинцовом электроде, но пока не особо, контакт подплавился».
Потом Морруэнэ совершила вторую попытку сообщить Лёвушке что-то важное, пока скидывала ботинки. Он промычал что-то неразборчивое, путаясь в собственной рубашке. Морруэнэ изрекла, что соскучилась по нормальной кровати, а спать на земле или в разложенном автомобильном кресле ей осточертело. Самарин-Троицкий выразил сочувствие. Третьим, несомненно, важным сообщением стало то, что на ней, наверное, тонны грязи. Самарин-Троицкий любезно предложил окунуть даму в бочку с дождевой водой, если она сама не решается. После хохота, визгов и объятий Морруэнэ созрела сказать четвёртую важную вещь за этот вечер. Она и Самарин-Троицкий сидели близко-близко друг к другу, касаясь носами. В темноте она видела только, как блестят его глаза.