Имплицитный фактор

Юваш сожрал сушёных листьев водопьяна, втёр в дёсны какую-то дрянь, смахивавшую на мышиный помёт, и бросил в костёр пригоршню чего-то остропахнущего – в общем, серьёзно подготовился к операции по увиливанию от сбора сухого овечьего дерьма для топки грузовика. То, что сам Юваш называл это «выразить благодарность духу воды, утолившему жажду путников», сути не меняло.

Кыстынчи высыпал последний на сегодня мешок в контейнер, с хрустом распрямил спину и вразвалку спустился к воде. Ручеек был хиленький (было бы за что благодарить), им разрождалось подножие крутобокого холма. Тонкая ленточка воды бежала по распадку, разливалась в крошечное озерцо с берегами в зарослях тростника, чтобы через пару сотен метров уйти в землю. Кыстынчи поплескал в потное лицо прохладной водой, вдоволь напился и наполнил фляги. На этом он решил закончить как с гигиеническими, так и с общественно-полезными действиями – с вёдрами для баллонов пусть таскается Юваш, иначе тогда вообще не понятно, зачем они взяли с собой в поход этот бесполезный кусок мистически настроенного кизяка. Кыстынчи заглянул в жилой отсек грузовика, отрезал себе ломоть вяленого мяса, посыпал его наименее подозрительно пахнущей приправой из запасов Юваша и вернулся к костру. Юваш сидел в той же позе, старательно изображая транс. С этим пора было завязывать.

– Эй, а правда шаманы потому запрещают в воду и рядом отливать, что от её журчания ещё больше хочется?

Юваш, успешно совмещавший официальную должность медработника и неофициальную – шамана экспедиции, распахнул вдохновенно прикрытые глаза. В них не было и тени дурмана.

– Запрещают только безбожникам, Жирняк, только безбожникам, – Юваш открутил крышечку протянутой ему фляги и с подозрением принюхался к содержимому.

– Не, ты не думай, я не настолько отбитый, – хмыкнул Кыстынчи.

– Я не о том, – досадливо отмахнулся Юваш. – Ты опять сырой набрал?

– Ты ж шаман, пошептал бы над ней, и твои духи поколдовали бы и сразу тебе её безвредной сделали.

– Фильтр поколдует.

Неофициальный шаман с оскорблённым видом выплеснул воду и пошёл к грузовику – его медицинское образование схлестнулось с религиозным и в этот раз вышло победителем. Вернулся он с куском лосятины, зажатым между двумя тонкими хлебцами, вытянул ноги к костру и принялся вдохновенно жевать, запрокинув голову в васильковое вечереющее небо.

– Как думаешь, старшенькая пастухова дочка симпатичная была? – протянул он.

– Она ж померла, извращенец ты несчастный, – проворчал Кыстынчи. – Если хотел на девок глазеть, надо было дома оставаться.

Юваш был полным придурком, потому пользовался среди девушек успехом, как существо загадочное, и потому – неизъяснимо притягательное. Кыстынчи же был вечно потеющим шматом сала, а что в этом загадочного?

Замолчали, слушая вечернюю птаху. Лёгкая меланхолия тянула Кыстынчи на размышления, почему они вообще оказались заброшены в спорные земли в таком смешном количестве.

С походом нового вождя на чешуйчатых не вовремя случился Чёрный Каган.

Полтора десятка лет назад «настроения были подходящие», как мог бы выразиться крёстный Керемета: ещё не забылись походы Хромого Менква и Овды, которые прогнали чешуйчатых в пустыни, присоединив Дикую степь к северным республикам. Полтора десятка лет назад вождём выбрали Чёрного Кагана. Сам степняк, он собрал огромное войско своих соплеменников, крича об отмщении, о том, что набег ножом пройдёт через проклятые пустыни к сердцу империи чешуйчатых – Ар-Мегиддо, городу десяти царей, что посажены царями на час.

Две тысячи человек выходили в зиму. К первым оттепелям вернулась пара сотен. Обоз Чёрного Кагана, растянувшийся на три дня перехода, авиация чешуйчатых трепала до самого Итиля. Чёрный Каган вернулся седым и приобрёл пагубную привычку к повторению одной и той же истории бессчётное количество раз. К несчастью для Керемета, вожди набегов пользовались достаточным уважением и среди случайных собутыльников в распоследних кабаках, и среди управленцев, так что история Кагана не утрачивала популярности, обрастала новыми подробностями и размышлениями бывшего вождя о причинах столь сокрушительного поражения. Поговаривали, что великий степняк даже подтянул грамоту и собирался засесть за мемуары. В общем, сквозь мутное стекло дешёвой выпивки и коллекционных вин из погреба губернатора, помнивших жар Объекта, через который их везли в Усть-Илыч сотню лет назад, Каган силился сделать выводы. К несчастью для Керемета, ему это некстати удалось. Каганово долдонство тут сыграло злую шутку – бывшему вождю удалось довести до губернатора мысль, что чешуйчатые прямо звереют, видя большое количество народа, а на маленькое им плевать.

Количество машин и человек, выделенных для Керемета, урезали вполовину. Потом не завёлся торчавший на центральной площади танк, вояки зажали оба БМП, амфибию увела геолого-разведочная партия, а учёные всех мастей растеряли энтузиазм, когда узнали, что охраны не будет. Керемет остался с тягачом на газогенераторе, который прямо оторвала от сердца автостанция, Кыстынчи, который прилагался к грузовику в качестве механика-водителя, и которому автостанция таким образом пыталась выдать оплачиваемый отпуск, да бензиновым внедорожником, который и так, вообще-то, был в Кереметовой собственности, но представлял тот ещё балласт. С лёгкими для разработки месторождениями нефти в Усть-Илычском тистэ и так было не всё гладко, а уж в Дикой степи и пустынях чешуйчатых заправок не водилось в помине.

Таким составом и отправились на юг. Зачем – Кыстынчи особо не вникал. Очевидно, что грабить, но не Ар-Мегиддо – и ладно.

– Ты лучше скажи, таблетки твои хвалёные от радиации её папаше помогли или как? – спросил Кыстынчи, когда молчание затянулось.