Страница 50 из 77
В самый первый раз было больше непонятно, чем страшно. Лана смотрела на Манохину и думала, что все это какая-то странная ошибка. Как в плохом дешевом кино.
— Где мы?
Жена Максима, неестественно худая, с жуткими черными глазами, возвышалась над привязанной к стулу Ланой и молчала, тяжело дыша.
— Анастасия, это ваш дом? Мы в вашем доме? Где мы, Анастасия?
Раньше Лана видела эту женщину всего дважды и не могла вспомнить голоса, повадок, особенностей речи, психометрик. Ничего. В тот момент, сидя пес знает где, голодная и напуганная, Лана впервые в жизни, пожалуй, пожалела о том, что не подключена... полностью.
— Ты была с убийцей, — выдохнула наконец Анастасия. — Я не могу понять, что происходит. Я не могу понять. Не могу понять. Я… Их много. Они повсюду. И знаешь...
Молчит. Долго и молча глядит в стену над головой Ланы, будто превратившись в восковую фигуру.
— Анастасия?
— Что? Где я? — испуганно оглядывается, а потом глаза опять темнеют. — Ты убийца!
Смотрит на Лану в упор, да так, что ту пробирает дикий, животный ужас.
— Если ты с ними, значит, ты тоже убийца. Ты сказала им убить моих мальчиков. Ты им велела. Ты виновата.
Она говорит так, будто в первую очередь пытается убедить в этом саму себя.
— Настя, — Лана старалась говорить спокойно, как учили. — Объясните мне, пожалуйста, что случилось. Почему вы считаете, что я в чем-то виновата?
Манохина огляделась.
— Максим все знал, понимаешь? Все знал. Он готовился. Он знал. Он видел вас всех насквозь.
В помещении пахло ржавчиной и потом. У Ланы сильно затекли руки.
— Что мне делать? — спросила Анастасия. — Что мне делать с ними?
Но Лана не успела ответить: Манохина с размаху, что было сил ударила ее по голове рукояткой ножа. Во второй раз рядом на стуле оказался Антон. Лана плакала. Дышать было тяжело. Кажется, она простыла.
— Анаста…
— Заткнись и посмотри. Посмотри на него. Ты видишь?
Не спорь с сумасшедшими. Никогда.
— Вижу, — Лана шмыгнула. — Я вижу.
— Что ты видишь?
Анастасия низко наклонилась и ее лицо оказалось в сантиметре от лица Ланы.
— Кого ты видишь?
— Это… — главное не начать плакать, не плакать, — это Антон Фридман.
Опять боль и темнота. В третий раз все повторилось. Лана опять пришла в себя, — на сей раз чуть раньше, пока Манохина волокла ее на кухню, — огляделась и увидела Антона.
— Ты видишь? — спросила Анастасия.
— Да, Настя. Да, я вижу.
— Кого ты видишь?
— Анастасия…
— Кого ты видишь? Кого!?
Лана помимо воли бросила взгляд на связанного Фридмана. В прошлый раз, кажется, он выглядел более уставшим…
— Я не…
— Кого ты видишь!? — завизжала Манохина. — Ответь мне, ответь, кого именно ты видишь. Кто это?
— Это Антон Фридман.
Манохина улыбнулась, жутко, медленно растянув почти бескровные губы.
— Фридман… Фридман…
Сделала шаг назад и… растворилась в воздухе, оставив после себя ошметки черного дыма. Лана сидела и смотрела на то место, где только что была сумасшедшая, и больше не была уверена, что здесь только одна сумасшедшая. Сидела и смотрела.
Не было сил ни плакать, ни говорить, ни думать, ни, кажется, дышать. Сидела, тупо глядя в никуда, до ужаса боясь повернуться. Вдруг Фридман тоже стал черным дымом. Или проснулся. Или… Но в какой-то момент нервы и усталость взяли свое, и Лана провалилась в вязкий сон… Увидела смеющихся одногруппников; это зима, поздний вечер, медовый свет фонарей, дым сигарет. Они смеются, как гиены. Смотрят на нее и смеются. И смеются, и смеются…
— Посмотри на меня! — орет Анастасия, и тревожный сон тает, рвется на лоскуты. — Ты кто такой?
Лана открывает глаза.
— Я еще раз спрашиваю!
Фридман не спит. Он привязан к стулу.
— Ты кто такой?
— Антон… — шепчет Лана, а потом оборачивается и видит, что к другому стулу привязан другой Фридман, а к еще одному — Цезарь Геннадьевич.
Он-то здесь каким боком?
— Кто ты такой?