Канарейка

По пути домой Дмитрий Игнатьевич не успевал за своими мыслями. Они беспорядочно лезли в голову, будто обезумевшая толпа, жаждущая отоварить талоны на водку. Цветными пятнами вспыхивали эпизоды возможного будущего: «Сейчас беру “колокольчик” и на Литейный. Лида только к вечеру вернётся. Ладно, медведя сам найду. Выходит, я ничем не лучше бандитов... Эх, как же я прозевал-то?» У входа в метро он остановился. Возбуждение отступило, как отлив, оставив за собой опустошение. Исчезли шумные мысли и яркие перспективы. Дмитрий Игнатьевич потёр бровь.

— Ой, ну что вы встали? — взвизгнула налетевшая на него женщина.

Дмитрий Игнатьевич попал себе пальцем в глаз:

— Ды... — обернувшись, он хотел выругаться, но устыдился и отошёл в сторону: — Извините!

«А если за мной следят? Даже если нет, узнают же всё равно, что я был в Большом доме. Начнётся же...  Ой, чёрт! Это что ж получается? Мало того, что парня подставил... Нет, ювелиры эти — воры, понятно, но это же я их бандюгам сдаю. Или уже сдал?» — Дмитрий Игнатьевич обнаружил, что стоит у газетного киоска и в упор смотрит на продавщицу.

— Мужчина, Вам плохо? — искренне поинтересовалась киоскёрша в мохеровом берете.

— «Советский спорт», пожалуйста, — машинально попросил Дмитрий Игнатьевич, развернулся и пошел к дверям на перрон.

— Есть «Спорт—экспресс» и новый телефонный справочник, — послышалось вдогонку.

«Телефонный справочник, — повторил про себя Дмитрий Игнатьевич. — А куда звонить-то? Мишка с ними связь держит, видать... Куда они подевались? Сказали ведь, что найдут. Так я и не прячусь... Откуда-то он знает же, и про лом, и про «Гемтрест». Или я ему сказал? Нет, название точно не говорил. Значит, они. Может, и он им передал, что я ему рассказывал? Тогда, что же, можно в контору идти и не бояться? Нет, идти в контору всё равно нельзя. Надо ждать следователя на заводе. А на кой ляд... — Дмитрий Игнатьевич застонал. — Надо было «колокольчик» в цеху спрятать, а не выносить с боями».

Зайдя в квартиру, Дмитрий Игнатьевич сел на банкетку и никак не мог отдышаться. Канарейка смотрела на него из клетки, и её глаза-бусины блестели в красных лучах вечернего солнца. Дмитрий Игнатьевич скинул ботинки, снял куртку и принялся искать медведя. Когда появилась Лида, казалось, что в доме готовятся к переезду.

— Папа? — в Лидиной интонации прозвучало вопросов на тетрадный лист.

— Дуня, наконец-то! — крикнул Дмитрий Игнатьевич из дальней комнаты. — Где этот... плюшевый медведь? Помнишь, я тебя просил спрятать? Хорошо спрятала! Пять баллов!

— Которого ты хотел Зойке подарить? У него, кстати, шов на лапе был надорван. Я зашила.

— Шов? Халтурщики! — возмутился Дмитрий Игнатьевич и в очередной раз сам себе подивился: «Зачем я это сейчас говорю?»

— Но медведя нет, пап.

— Мне сейчас не до игр, Дунь!

— Просто... Стина когда ещё Зойку привезёт! А я к их приезду нового куплю. Этого я ученику подарила. Ты знаешь. Мальчик из моей школы. С мамой приходил. Мама — дальнобойщица, представляешь! У него день рождения был. Недели две назад... Пап?

Дмитрий Игнатьевич вышел в гостиную и уставился на Лиду, стоявшую посреди холла. Как он не пытался понять её последние слова, мозг отказывался принимать их смысл.

— Давай, звони, — выговорил он, накручивая в воздухе невидимый телефонный диск.

— Ой, а у меня нет номера, — на лице Лиды угадывалась растерянность.

— Как это? — недоверчиво прищурился Дмитрий Игнатьевич.

— Я поначалу не относилась к этому ученику серьезно, а потом забыла, — уже чётко, как обычно, ответила Лида.

— Когда он придет в следующий раз? — на мгновение Дмитрию Игнатьевичу показалось, что всё не так уж плохо.

— Да вот они что-то две недели и не ходят. И в школе его нет. Заболел, наверное.

— Лидия, — Дмитрий Игнатьевич качал головой и часто дышал, — я тебя, можно сказать, первый раз в жизни о чём-то серьёзном попросил! Неужели нельзя было... Это что, так сложно?!  Я не знаю... — он хлопнул себя по бёдрам, потом сватился за голову  и запричитал: — Этого не может быть! Этого просто не может быть!

Пройдя на кухню, он открыл шкафчик под подоконником и достал бутылку клюквенной настойки. Лида стояла неподвижно. Лицо её покрылось красными пятнаями и на глазах навернулись слёзы.

— Дуня, иди сюда, — тихо позвал Дмитрий Игнатьевич, наливая настойку в тонкие чайные стаканы.

Лида подошла, залпом осушила стакан и, вдохнув ртом, посмотрела на Дмитрия Игнатьевича с таким недоумением, будто он её только что ударил. Две огромные слезы одновременно покатились по её щекам, оставляя за собой серые дорожки.

— Пап! Да я всю жизнь поступаю только так, чтобы ты был мной доволен. Делаю только то, что тебе нравится. И всё это, значит, несерьёзно?! А какой-то медведь — серьезно, да?

— Дуняша! — Дмитрий Игнатьевич опешил и растерялся: он и не помнил, когда видел Лиду плачущей. — Сам медведь — нет, но внутри у него...

— Ты хотел, чтобы я хорошо училась — я училась, ходила в музыкалку, на танцы, рисовала. С коньками, извини, фигурой не вышла.

— Да разве ты не сама этого хотела? — Дмитрий Игнатьевич чувствовал, что сделал нечто пострашнее кражи «колокольчика», но в чём его вина не понимал.

— Я хотела, чтобы ты меня любил! — выкрикнула Лида.

— Да что ты, Лидуня, я тебя очень люблю, — Дмитрий Игнатьевич испугано округлил глаза, ему захотелось в одно мгновение исправить ошибки всей жизни.