Страница 62 из 95
Если конец мая и начало июня выдавались холодными, ему было легче, но, по сути, ненамного – в голове где-то прописалось, что в это время года должна быть именно такая погода и никаких отговорок, а самый тяжелый момент «переезжал» по календарю вниз, ближе к июлю, когда даже в самое паршивое лето погода однозначно налаживалась.
В этом году трава разрослась как-то особенно внезапно и бурно, и Макс даже не сразу разглядел свою любимую скамейку у заброшенного дома – хозяин его мотал пожизненный срок в «Полярной сове» [1] - в Комрихе. Ему показалось, что скамейку кто-то сломал или растащил на дрова, но после более внимательного исследования кустов чернобыльника, вымахавшего уже до пояса, она обнаружилась на старом месте. Примяв траву ногами, он подошел ближе, плюхнулся на скамейку и вынул из-за пазухи отцовскую тетрадь.
Так прошло пять, десять, двадцать минут, но что-то останавливало – он все не решался открыть тетрадь и углубиться в чтение. Двадцать пятое мая. Годовища смерти отца. Двадцать восемь лет назад его не стало. Неожиданно и внезапно, хотя смерть не была следствием аварии, убийства или несчастного случая. Отца долго поедала неизлечимая болезнь, просто никто не знал, что доест так быстро. Сколько всего он не успел из того, что планировал сделать? Да, по сути, он почти ничего сделать и не успел. Несколько сценариев к короткометражкам, снятым безвестными режиссерами для глубоко больных кино эстетов. Сам поставить ничего не успел, даже как-то связаться с киношными кругами не успел, фильмы были сняты и увидели свет уже в девяностые, после его смерти.
И находятся же еще люди, тратящие свою жизнь на какую-то чушь. Как Егор Ахмелюк, например, тратит время на особу, к которой и на километр приближаться надо бы запретить техникой безопасности, а еще полгода назад ему ее и палкой трогать было противно. Или Андрей Букарев, занятый сломом своей собственной сущности, чтобы подменить ее на другую, содрать с себя наживую собственное лицо и приклеить вместо него чужую маску, которая мало того что не нужна ему самому – она и тем, для кого он, как ему кажется, старается, ни к чему. Ну или… или он сам.
Макс силился вспомнить, когда он последний раз делал ну хоть что-то полезное для мира и общества в ментальном плане. Он не творец, хотя творец по сути каждый человек, дело лишь в том, нашел ли потенциальный творец свое поприще. Макс его не нашел. Всю жизнь был потребителем предметов искусства, причем обычно не слишком эстетских. Ни разу не попытался написать картину или книгу, не углублялся в изучение музыки, не хотел соваться в киноиндустрию в каком бы то ни было качестве или даже тупо записаться в театральный кружок в школе. Впрочем, там его и не было. Но ищущий всегда найдет, а Макс и не пробовал ничего искать.
Наверное, нужно было бы пойти гулять в другое место. Например, на Фестивальную или в прибрежный район, хоть на набережную, хоть на Песчаный берег.
«Песчаный берег» - это улица. Просто улица. Правда, облюбованная людьми небедными, так как вид на реку открывается восхитительный. Причем соседняя улица Флотская, откуда вид более тривиальный (а из некоторых ее мест его нет и вовсе), больше похожа на Кувецкое поле: половина домов брошена, владельцы остальных явно не особо озабочены ремонтом, кроме совсем уже необходимого. По Песчаному берегу Макс любил шататься раньше, когда работал на почте, а Кувецкое поле в некоторые моменты как-то совсем уже приедалось: тогда он выбирался в центр. Причем это можно было сделать окольными путями, пройдясь при этом еще и по Двойке – самому старому району города, где еще кое-где сохранились дореволюционные дома.
Интересно, любил ли гулять по городу его отец, он же жил и в Серых Водах? Какой район ему более всего был по душе? Некоторых районов тогда и вовсе не было еще – например, на Высокой стояли склады, «ельцинки» еще не были построены и на их месте тоже было не пойми что, больничный район считался новостройками – это сейчас там уже несколько коробок расселили как аварийные, настолько тяп-ляп их построили. Причем в других частях города тоже в середине семидесятых строили дома, но по другим проектам и те дома простоят еще долго… Не было тогда и набережной: ее построили в самом-самом конце восьмидесятых, была лишь улица под названием Укметская набережная, считавшаяся набережной чисто формально. А на берегу и близлежащих улицах собирались всевозможные неформалы и постоянно проходили драки с гопниками.
И где он, кстати, здесь жил? Когда сошелся с матерью – то понятно, на Электрификации, но до того? До этого места Макс в дневниках еще не дошел. С матерью говорить об отце они избегали: когда он был ребенком, она вкратце рассказала Максу, кем был его отец и почему его нет с ними, но все попытки Макса узнать побольше в дальнейшем либо игнорировались, либо пресекались: почему-то она не хотела с ним говорить об этом. Может, Камелин расскажет? Нет… идти к нему – есть небольшой, но шанс нарваться на Юльку, а из такой встречи ничего хорошего получиться не может. Хотя что-то подсказывало Максу, что скоро он будет сам искать встречи с ней: почему – он сам не знал, но предчувствие было.
Вяло перебирая в пальцах плотные пожелтевшие страницы, он ловил открытым ртом теплый ветер, несущий откуда-то запах дымка – где-то недалеко жгли костер, видимо, втихаря сжигали мусор, так как жечь костры близ домов уже несколько лет как запрещено, а раньше в начале мая (хотя уже конец…) возле каждого дома сжигали кучу сухой травы, веток, мусора и прочего, и весь последний месяц весны над Серыми Водами плавал запах дыма. Глаза скользили по тексту, но ни одно слово не проскальзывало в мозг, который, казалось, превратился в дряхлую измочаленную поролоновую губку, пропитанную какой-то гадостью. Выкурив еще одну сигарету, Макс убрал тетрадь в пакет, поднялся и отправился восвояси.