Возьми с собой время

В стороне от площадки, видимо, действительно была автобусная остановка, потому что раз в несколько минут мимо проходили такие же разношерстные, но состоящие в основном из мужиков рабочего вида группы людей по десять-двадцать человек. Их прошло уже две или три, но на площадке людей больше не стало, видимо, никто из них конкретно сюда не направлялся. Пока от одной стайки не отделились двое: совершенно неприметный дядька с седыми усами скобкой, направившийся куда-то в сторону, и тощий, узкоплечий, с острыми локтями парень с чем-то вроде портфеля в руках. Синяя спортивная шапка съехала на бок, одна прядь довольно длинных – конечно, не таких, которые считаются длинными сейчас, но картина напоминала не очень давнее прошлое, наверное, закат застоя, - волос обмерзла, превратившись в блестящую сосульку. Худые, бледные, похожие на лягушачьи лапы руки без перчаток вцепились в портфелеобразное нечто. На остроносом лице – какая-то отрешенная обреченность.

Толстый, с оплывшей мордой, оживился. Мутные, покрасневшие глазенки забегали еще быстрее. Дядька с усами направился мимо будки куда-то в сторону, тогда как тощий пацан в синей шапке шел прямо по направлению к площадке и, вероятно, к толстому. Оплывший еще раз приложился к бутылке, выкинул ее, видимо, опустошенную, куда-то в сторону, в сугроб, схватил баул и быстро пошел навстречу пацану.

- Ты! – гаркнул сиплым, пропитым голосом толстяк. – Урод! Забирай свое дерьмо и вали куда хочешь, гнида позорная!

- Что? – тихо переспросил подошедший тощий.

- То! Забирай, сказал, свой хлам и сваливай, кусок дерьма, и чтобы я тебя, урода, больше нигде не видел и не слышал, больной мудак!

Толстый швырнул в парня баулом, в том что-то звякнуло, когда он упал в шаге в сторону от того места, где стоял «адресат». К продолжавшему ругаться, теперь уже непечатными словами, подскочили двое каких-то мужиков с площадки и встали по бокам, видимо, будучи готовыми утихомиривать буяна, когда тот совсем уж разбушуется. Толстяк орал ругательства, с почти почерневших губ срывались брызги слюны, моментально замерзавшие – мороз стоял, наверное, градусов тридцать, а может и все тридцать пять.

- Куча дерьма! – орал толстый, которого уже схватили за плечи. – Ненавижу, падла! Исчезни! Чтоб ты сдох, подонок!

Тощий парень быстро подобрал баул, закинул на одну лямку на плечо и пошел прочь от орущего толстяка. Толстяк вырывался, явно будучи намерен догнать объект своей ненависти и как следует ему всыпать.

- Педераст вонючий! – тряс кулаком толстый. – Чтоб ты, сука, сгнил!

- Чего он орет? – спросил какой-то стоящий на краю площадки мужик у своего собеседника, с которым они до этого обсуждали нечто иное. – Больной, что ли?

- А то ты не знаешь этого алкаша. Опять надрался и чертей ловит… – отвечал ему второй.

- Двиньте ему в челюсть уже кто-нибудь, заколебал вопить, - безразлично просил кто-то из толпы.

У Макса сжались кулаки, он уже готов был броситься на матерящегося жирдяя, которого держали уже трое, а тот отчаянно вырывался, несмотря на то, что адресат проклятий уже скрылся за спинами очередной партии приехавших на автобусе. Попробовал сделать шаг – нога почему-то не отрывалась от асфальта, как будто примерзла. Вообще, неудивительно, в такой-то дубак. А где же, собственно, хваленая советская милиция, почему не приедет и не заберет пьянчугу в обезьянник, чтобы он хоть немного остыл?

Макс завертел головой, ища хоть какие-то альтернативные пути воздействовать на толстого. Стоящая поодаль, на краю площадки, молодая женщина показалась ему смутно знакомой. Сделал шаг – получилось, но ноги понесли его не к толстяку, а к женщине. Выбившиеся из-под шапки пепельные, крупно вьющиеся волосы, капризно изогнутые губы… Это же она. Ошибки быть не может. Он уже не шел, он бежал, оставляя на мерзлом асфальте дымящиеся влажные следы.

- Мелисса! Ты же можешь! Сделай хоть что-нибудь! – заорал Макс. Горло обжег ледяной воздух. Но женщина лишь смерила его высокомерным взглядом, отвернулась и медленно скрылась в сгустившемся морозном тумане.

 

Что-то вроде зигзага молнии промелькнуло перед глазами и сразу же погасло. Он проснулся. Форточка распахнута настежь, одеяло валяется на полу, тело бьет крупная дрожь. За окном хлещет неистовый ливень.

Приснилось.

Но что это было?...

Макс зажег ночник. Взгляд сразу же упал на лежащую на тумбочке отцовскую тетрадь. Получается, он сейчас только что видел, как, собственно, это и произошло – угнетатель выгнал его отца из дома?

Все сходится. Одинаково одетые понурые рабочие, огромная меховая шапка на Мелиссе – сейчас такие не носят. Толстый, пьяный, оплывший мужик – это угнетатель. И у него на лбу написано, что он быдло, начисто лишенное всякого восприятия прекрасного или хотя бы просто творческого, и интересен ему лишь портвейн или что он там пил – во сне казалось, что пиво, но сейчас стало понятно, что бутылка из-под портвейна –и перемывание костей сослуживцам и знакомым. Идиота кусок. В какой-то момент Максу удалось разглядеть автобус, проезжавший сзади: это был не то ЛАЗ-695, не то ЛиАЗ-677 – в любом случае, последние автобусы этих марок в Керыле списали в начале десятых, а в Серых Водах (хотя это был явно Керыль) их и вовсе никогда не было. И мороз. С восемьдесят четвертого на восемьдесят пятый год была необыкновенно лютая зима, уже в ноябре было почти до сорока градусов – лет десять назад, когда тоже выдался суровый январь после нескольких теплых зим подряд, в газетах часто вспоминали особенно холодные зимы прошлого, Максу запомнились годы, в которые были самые холодные – 1929, первые три зимы сороковых, 1954, 1969, 1976, 1979, 1985…