Страница 43 из 95
- Мягко выражаясь. Он меня достал своей ревностью. Нет, он меня не бил, не читал мои переписки и вообще не напрягал… меня. А последним было то, что когда мы сюда только приехали, шли вечером из гостей по Рыбацкой. Какой-то прохожий меня случайно задел, когда обходил лужу. Сыч его побил, ему втемяшилось в голову, что этот прохожий ко мне пристает. Он нарвется или сам на большую вздрючку, или вообще сядет, и я устала вправлять ему мозги. Не хочу никакого дела с ним больше иметь. Кстати, хочешь прикол? Твой Ахмелюк на моей стороне. Говорит, что сам постоянно напоминал Сычу – хватит выпендриваться.
- Ну так вот… - Иветта показала ей на банку с кофе. – Хочешь кофе?... А… Он же кончился. Прости.
- Нет, спасибо.
- Что я хочу тебе сказать. В общем, твой мужик оказался идиотом. О своем я не могу такого сказать, учитывая, что именно он тебе помог потом, думаю, ты мне поверишь. Когда мне было плохо – он мне помог прийти в себя. Я не ищу с ним встречи, но и не отказываюсь. Может быть, я бы вернулась к нему, но дело в том, что это не нужно в первую очередь ему. Стало быть – мне повезло больше, так ведь, Дана? А тебе – меньше. Значит, и я должна тебе помочь, раз этого сделать некому. Ахмелюка на всех не хватит. Верно?
Дана смущенно улыбнулась.
- Наверное.
- Так что выброси все это из головы и позвони мне после шести, я тебе покажу квартиру, а снимать или не снимать – это уже дело твое.
Где-то далеко, в заливных лугах, хрипло проквакала первая в этом году лягушка. Проквакала и сразу же умолкла, видимо, решив, что и время еще не ее, и воды еще слишком уж много вокруг.
Макс бросил бычок в банку из-под растворимого кофе, вернулся в комнату, где уже ждала его на столе раскрытая тетрадь. Четвертая. В третьей отец, видимо, вел бумажный аналог «Твиттера» [1], записывая короткие, сиюминутные мысли вроде «угнетатель – старый пьяный козел!», обильно разбавляя их художествами лентяя, вклеенными фотками из газет и журналов, записками и разной другой ерундой.
Зато четвертая тетрадь сразу после титульника – разрисованного нехитрыми орнаментами по клеточкам – начиналась сразу с записи.
«26.III.1985. Теперь мне нет нужды прятать тетради. Мне больше вообще нет нужды что-либо прятать, от кого-либо скрываться. В общаге дела никому нет до того, что я там что-то пишу в тетрадях, если не делать этого прилюдно, а сосед у меня нормальный.
Уже больше месяца я полностью свободен. Ну, как, полностью: в своем более важном деле, чем в учебе. После девятого меня держать не стали, и угнетателю уже довольно открыто показали на дверь. Почему не сделали этого сразу, непонятно: он бы не смог испортить мне еще полтора года. Или год… В любом случае, теперь этот старый хрен может быть абсолютно счастлив в окружении своих бутылок, нудных газет и рассуждений, что Петров педераст, Сидоров антисоветчик, Иванов еще какой-нибудь класс, враждебный нашему государству. Не знаю, почему он не исторг меня, враждебного элемента, раньше – но месяц назад это произошло.
Так что теперь я могу спокойно вернуться к творению. Уже нет смысла писать, над чем именно я сейчас работаю. Зато можно писать про угнетателя сколько угодно без всякой опасности вскрытия этих сведений и грандиозного скандала – больше шуму, чем было, на эту тему уже не будет. На птичьем крыле пришла весть, что угнетатель на радостях забухал так, что получил втык у себя на заводе. Ну да, а что ж ему еще, старому пьянчуге, делать. Только вот мне уже, если честно, чихать.
Выгнал? Так мы оба это воспринимаем как освобождение. И вообще настало время выбросить его из головы. Не будем о нем больше, хватит. Но о чем тогда писать? Выходит, что пока не о чем, на том и порешим».
Странное это было место: что-то вроде автобусной остановки, но явно не она. Небольшая кирпичная будка с дверью и одним квадратным окошком, без всяких опознавательных знаков и вывесок, чисто выскобленная от снега асфальтовая площадка рядом, на ней – человек пятнадцать людей, в основном мужики среднего возраста. Мужики стоят группками по два-три человека, о чем-то негромко переговариваются. Некоторые в одиночку. Среди них – плотный, если не сказать толстый, оплывшего вида, с покатыми бабьими плечами хрен в старой, как будто пыльной куртке и с одутловатой, отекшей, неприятной нездоровой бледности физиономии, на которой выделялись лишь толстые багровые губы. Отекший держал в левой руке открытую бутылку – пива? Идиотство какое-то, пить пиво на морозе, но тот, похоже, так не считал, примерно раз в минуту прикладываясь к бутылке. Мелкие, глубоко утопленные, неопределяемого грязного цвета глазенки шныряли по толпе. На асфальте рядом с ним стоял какой-то непонятный баул вроде туристического рюкзака или армейского вещмешка, но поменьше.
Где-то далеко, за будкой, за отделявшими ее от края дороги газонами, спящими под глубокими февральскими сугробами – стояла лютая зима – шумела большая улица, облачками поднимались в прозрачный, остекленевший от стужи воздух выхлопные газы проезжающих автомобилей. Бледное даже для февраля солнце сквозь поднявшуюся вверх морозную дымку было почти не видно.