Возьми с собой время

Накрапывал мелкий, еще холодный – май только начался – дождь. Неприятное головокружение, вроде того, какое бывает, когда выпьешь с вечера слишком много пива – на полноценное похмелье не тянет, но и на трезвость тоже – прошло, едва солнце скрылось за облаками. Макс не торопясь брел по Рыбацкой, разглядывая еще не успевшие утонуть в зелени заброшки по нечетной стороне. Самое бестолковое дерево в мире – американский клен, форменный сорняк, от которого ни корма скотине, ни цветов, ни дров, ни даже мало-мальски прямых веток и стволов, а одни вездесущие крылатки – здесь размножался особенно яростно, достаточно было оставить участок лет на семь, чтобы на нем вырос густой лес.

Хотя Кувецкое поле и слыло нехорошим районом, заброшки не были растащены по бревнышку, в них даже не были выбиты окна и сломаны заборы, если они не развалились сами от старости – никто даже не пытался отломать замки, на которые были заперты старые калитки. Один из этих домов зарос едва ли не гуще других, хотя заброшен не был – слегка покосившаяся от старости темная бревенчатая избушка с низкой, покрытой бурым шифером, видевшим еще Хрущева, крышей. Окна постоянно зашторены, клены вырублены только возле калитки, которая все время нараспашку, а во дворе кучами валяется в беспорядке напиленный короткими, сантиметров по сорок, кусками горбыль с пилорамы. Табличка – белый квадратик с черной цифрой 11 – болтается на одном гвозде над дверью. Нет, дом не был нежилым, просто хозяин его был весьма специфической личностью: его звали Олег Кумашин, и он был легендой Кувецкого поля, правда, легендой со знаком минус – он был психопатом.

Не совсем уже поехавшим на всю башню шизоидом, которого надлежит содержать в дурке – по крайней мере, так считали доктора – но чокнутым. Сдвинутым. Психом.

О том, как он таковым стал, мнения расходились. Самой популярной была версия о пьяной драке – кое-кто из семейства Камелиных, к слову, имевшего отношение к улету Олеговой башни в заоблачные дали, ее однажды и подтвердил Максу. Кумашин, по пьяни перепутавший двор, забрел к соседу, который решил перестраховаться и выписал ему какой-то доской по башке. Но были и другие – если верить другим рассказчикам, Кумашин то сваливался с мопеда, на котором катался, забив на шлем и прочие средства индивидуальной защиты, включая здравый смысл и правила дорожного движения, то его пугала сорвавшаяся с цепи огромная кавказская овчарка, то он падал с крыши «Пизанской башни», как окрестили в Серых Водах непонятного назначения полуразрушенное кирпичное здание высоты явно большей, чем ширины и длины: башня стояла на пустыре где-то недалеко от авторемонтного завода и была любима школярами и уже подросшими придурками, где те лазили по ветхим внутренним деревянным конструкциям, пили пиво, орали песни и разрисовывали стены обсценной лексикой и прочей типичной наскальной живописью. А в еще одной версии его просто в детстве отколошматил поленом собственный выпивший папаша за какую-то совсем уже из ряда вон выходку: хулиганьем он был отменным еще в школе, хотя происходил из семьи пусть не знатной и не богатой, но и не считающейся «неблагополучной».

Шиза Олега имела довольно странный, нетипичный вид. В моменты обострения он просто шатался по улицам, докапываясь до мимопроходящих мужиков на тему «это ты, мудак, обидел мою сестру?». Сестру звали Инна и она, устав от выходок братца, бросила все и сбежала на другой конец города, вроде бы на Скобу, где она там жила – никто не знал. Говорили, что, еще когда сестра училась в школе, двух ее одноклассников Олег отколошматил до больницы, когда она неосторожно что-то ему сказала про них. Один из неудавшихся кавалеров так и остался хромым, а Олег словил условный срок. Прокурор требовал пять реальных лет, но замороченный седоусый судья, махнув рукой, решил «не портить пацану жизнь».

Несколько раз этого мстителя всему роду человеческому забирали в дурдом на обследования, но неизменно отпускали, сочтя вполне вменяемым и не опасным для общества. Сестра его сбежала из дома, отец спился и умер, начал квасить и сам Кумашин – в пьяном состоянии он был еще опаснее, чем трезвый. И, наверное, непросто найти на Кувецком поле парня, который не улепетывал хотя бы раз по закоулкам от ревущего медведем Кумашина: псих нападал исключительно на мужчин, для женщин он был безобиден (и даже сохранял в таком состоянии способность с ними нормально говорить). В последнее время, впрочем, Олег вроде бы немного успокоился – работал грузчиком в соседнем магазине, побухивал пиво, если завтра не надо на работу, сидел целыми днями дома, периодически выползая заняться всяким немудреным хозяйством – дров там напилить, может, или оторвавшуюся доску к забору приколотить.

Макс все же инстинктивно ускорил шаг. На него Кумашин бросался раза два, и оба раза ему удалось удрать. Но отвертку в кармане на всякий случай носил еще долго. Рассказ годовой давности о якобы нападении его на какого-то мужика с ножом оказался мифом: да, на мужика Кумашин бросился, но они там что-то не поделили, а мужик оказался сам не лыком шит, вырубил противника и сдал ментам. Те, видимо, уговорили его простить дурака.

Опасный дом остался позади. Сейчас только пройти поворот на ветку от Рыбацкой, потом – на Мартовскую, а потом можно уже и сворачивать к себе домой, на улицу Электрификации. По дороге, правда, еще кое-чей дом, кого видеть бы не хотелось, но это ладно: столько раз мимо ходил, и даже замечал Юльку Камелину, но та делала вид, что его не видит. Или и в самом деле не видела, шут ее разберет…

В уши врезался громогласный, жуткий собачий рык, который, смешавшись со звяканьем волочившейся по земле цепи, сразу же сформировал в Максовой голове идею «вот так, наверное, и выглядит саундтрек ада: черти рычат, кандалы звенят, поленья в кострах под котлами для грешников полыхают».