Возьми с собой время

Анжелика, попивая кофе из крохотной чашки, щебетала по телефону с подружкой, вытянув вторую руку, на которой сох свежий лак на ногтях. Обстановка выглядела безопасной, и Макс, подождав, пока она начнет рассказывать что-то длинное, быстро вынул из дипломата, лежащего на полке под столом, отцовскую тетрадь. После второй записи был большой перерыв – отец вклеивал в тетрадь разные вырезки из газет, в основном статьи о кино, оставалось только догадываться, где он их брал, и «художества лентяя», они же «болезнь студента» - некоторые люди от нечего делать разрисовывают подвернувшуюся под руку бумагу разными крестиками, ноликами, палочками, стрелочками и прочей чепухой. Помимо них, в тетрадь было вклеено несколько карманных календариков – все на восемьдесят четвертый год – и открыток. Следующая запись нашлась лишь ближе к концу. Судя по всему, отец делал их редко – только в моменты особенно яростной рефлексии.

14.X.1983. Все мои планы пошли прахом. Год был отвратительный, а следующий обещает быть еще хуже. Меня оставили в девятом классе, несмотря на тройки по всем точным наукам, кроме химии. Нахимичил я все-таки на четверку, пусть и с негласным минусом. А почему оставили? Правильно – потому что угнетатель пошел в школу и очень долго там шушукался с директором и всеми на свете.

Я, конечно, попробовал взять инициативу в свои руки. Один мой одноклассник уехал на учебу в Горький – отец нашел ему там какую-то специальность, я не помню ее названия, сути тоже не помню. Но дело не в этом, а в их справочнике – тетрадке с адресами и списками специальностей всех техникумов, ПТУ и прочего в радиусе пятисот километров. Пока он не уехал, я просил его поискать мне где-нибудь что-нибудь подальше отсюда, чтобы убедительнее соврать угнетателю «хочу учиться». Но ничего не помогло: видать, угнетатель прознал про это, и отец одноклассника показал мне на дверь. Самому ничего подходящего найти не удалось, так что я в Керыле, продолжаю гниение и деградацию. Летом была мысль найти друга или подругу по переписке, но мое объявление может увидеть угнетатель. И письмо вместо меня тоже может получить угнетатель. Какая будет реакция на такие вещи у него? Правильно – «не майся дурью». Можно получать письма на подставной адрес, но все равно – кто мне поможет в осуществлении такого плана? Да никто. В девятом классе со мной остались, как и следовало ожидать, самые отпетые уроды, будущие такие же угнетатели.

Что делать? Да даже и не знаю. В школе все идет еще хуже, чем можно было бы себе представить в прошлом году. Половина учителей в упор не понимает, как директор вообще согласился оставить меня в девятом. Другая половина на людях делает сочувственную рожу, на деле глубоко поддерживая действия угнетателя: дескать, это полено надо обязательно тесать и делать из меня «нормального человека». Есть призрачный шанс, что меня выгонят после девятого. Но, опять же, призрачный.

Так что теперь спасаюсь как могу. Доставать газеты с нужными мне материалами теперь возможностей все меньше и меньше: хожу в библиотеку, листаю подшивки, переписываю от руки все, что заинтересовало. Если угнетатель найдет папку с записями, беды не миновать (так же как если и эту тетрадь, но она запрятана надежнее, чем что-либо, она даже и не дома хранится). Папку спрятать туда же нет возможности. Но это ладно, это не смертельно. Видимо, поэтому я так редко сюда пишу – нет возможности писать чаще.

Никогда так не ждал ночи, как жду ее сейчас. Стараюсь уйти спать как можно раньше. Угнетатель поглядывает косо, но ничего не говорит пока. Если прознает, почему я так делаю, мне прямая дорога в дурдом – таких вещей угнетатели в принципе понять не могут. Не буду сюда писать, как именно я узнал об этом искусстве, которое только и поддерживает меня на плаву сейчас. Главное во сне – поймать нужный момент и запустить нужную проверку. Обычно я пытаюсь взлететь. Иногда это сбивает сон и я просыпаюсь, но чаще нет. Если во сне вижу книгу, пытаюсь дважды прочитать одно и то же слово: если оно меняется, значит, все получилось. А дальше меня уже не сдерживает ничего. Но проблема в том, что я не всегда запоминаю такие сны при пробуждении: чем занимался, что видел. Настала пора заводить дневник снов, но угнетателя это сильно насторожит: он встает раньше меня, чтобы проконтролировать, не занимаюсь ли я, пока он спит, чем-то запрещенным. Это может быть что угодно. Список запретов он мне так до сих пор и не озвучил, и принципа «разрешено все, что не запрещено» - не признает.

Есть идея набрасывать сон при пробуждении кратко, оставив ключевые слова, по которым память сама восстановит картину, но так делать я пока не пробовал и на успех не особо надеюсь. Бывает, что я вообще вспоминаю сон через два-три дня, а то и через неделю. Тоже не слишком удобно. А вот попытка построить план такого контролируемого сна позавчера удалась полностью, и я был там занят тем, чем хотел. Так что теперь у меня есть некоторые новые идеи, нужно лишь время и возможность их обработать. И идея, как это вообще сделать – есть. Нужно лишь выбрать момент.»

 

Это была последняя страница первой части отцовского дневника. На ее обороте был размещен странный рисунок – шахматная ладья, которую окружали стрелки с неразборчивыми, частично стершимися надписями, и большой витиеватой подписью снизу «А мог бы сделать и больше». К корочке был приклеен еще один карманный календарик на 84-й год. Больше в тетради ничего не было. Макс задумчиво перелистал хрустящие страницы еще раз, закрыл тетрадь и убрал назад в дипломат.