Страница 80 из 118
Глава 32.
Широкие размашистые мазки ложатся многоцветием на огромный холст. Немного сливового, размытого всполохами грязно-коричневого. Вкрапления пурпурного, с тенями алого. Золото, омытое бронзой. Ветвистые стволы деревьев перекошены, словно в кривом зазеркалье. Восход, охватывающий горизонт, под стать кровоточащему сердцу.
Всё чаще перед глазами прыгают картинки невиданных абстракций. Нойли будто в трансе всматривается и самозабвенно водит кистью по полотну. Раньше склонялась к портретам, а теперь точно снисходит озарение. Руки сами по себе двигаются. Только потом озаряет смысл цветового решения и образность рисуемого.
«Нол», - тихий голос Дориана вырывает из глубоких раздумий – звучит в голове. Ингерер с деланным безразличием добавляет и смешивает краски, меняет кисть. Новые штрихи усиливают контрастность стихии неба и земли. Искаженная реальность разных миров – до и после. Если раньше жизнь текла, как само собой разумеющееся, по принципу: «Всё к ногам Нойли», то теперь под ними не ощущается почвы: «Мечты вдребезги – из сердца вон!» Но точнее: «Неверное движение, и рухнешь в небытие!»
«Ты можешь меня не прощать», - льются монотонно слова ламии. Проникают в мозг и вгрызаются будто червь в яблоко.
Нойли встряхивает головой: кровосос лезет в душу уже который день - внушает как сожалеет о содеянном, навязывает мысль о прощении.
Сколько пройдёт времени, прежде чем он отстанет? И отстанет ли вообще? Первое ужасает неприемлемостью, второе не идёт ни в какие ворота. Обида до сих пор сильна, а желание поквитаться ещё сильнее. Одно дело не подпускать к себе, а другое - знать, что Дориану хорошо. Ну, уж нет, пусть мучается! Рядом… Нужно сделать всё возможное, чтобы его существование, причём весьма долгое, - преобразилось в муки вечные. Кровосос добился того, чего не смог Варгр за двадцать лет знакомства – влюбил в себя. Если оборотень от природы юбкоплет, то ламия таким не выглядел. Клялся в чувствах. Постоянно пробивал барьеры сознания и жил там: давал ощутить себя единственной и желанной, а что омерзительнее, после его измены чувства к нему не охладели, даже больше – он нужен, как никогда. Так что его предательство больнее и непростительней.
«Я убью любого, кто посмеет прикоснуться к тебе!..»
«Пошёл вон, Мареш!» - Нойли оглядывается. Темнота окутывает крохотную комнату, и только лампа, направленная на холст, горит, не позволяя сумраку поглотить её целиком. Посреди студии - одинокая кованая постель в готическом стиле с прозрачным балдахином, не скрывающим внутреннего убранства - покрывала, усеянного подушками. Голые стены, разрисованные неоновыми звёздами, как небо ясной ночью, сверкают, маня в неизвестность вселенной.
Дориана невидно, но летучий гад рядом. Лёгкий тюль на окне под напором порывов воздуха колышется, приоткрывая вид на Лондон. Нойли идёт на балкон. Свежий ветер приводит рассудок к миру с душой. Ингерер упирается руками в перила, всматриваясь в ночной город. Яркие вывески магазинов, баров, кафе освещают улицы и дома лучше фонарей. Совмещение эпох в архитектуре вдохновляет, а студия на шестьдесят пятом этаже Шард Лондон Бридж[12]– идеальное решение за три бесконечных бессонных дня.
Лондон, рисование… Лекарство от всех бед и невзгод!
На остроконечной крыше соседнего невысокого дома мелькает тень: гибкая и грациозная, точно барс. Бесшумно передвигается, лавируя между антеннами, пока не выходит на свет.
Дориан! Даже с такой высоты видно: он как всегда прекрасен и неотразим. Руки в карманах строгих брюк, чёрная рубашка подчеркивает белизну кожи. Губы изгибаются в обворожительной улыбке:
«Земля будет питаться кровью твоих любовников, пока не поймёшь, что мы созданы друг для друга», - нашептывает, хозяйничая в сознании.
«Поздно…», - отрезает Нол.
«Перестань. Если дашь мне шанс, я докажу свою любовь», - настаивает искусителем.
«А этого не надо», – Нойли ведёт плечом: - «Я знаю, что ты меня любишь», - отворачивается и ступает внутрь студии: - «Вот только нужна ли она мне, твоя такая любовь?»
Оставшись в темноте, Нол всматривается в холст. Издалека видна общая форма деталей и картины в целом. Позади колышется занавеска, словно в комнату проникает более сильный порыв воздуха. Сердце радостно бьётся - ламия рискнул приблизиться. Прогресс за три дня!
- Малышка, перестань играть, – шепчет, обволакивая нежностью. По телу следом за словами бегут трепетные волны, будто кровосос прикасается наяву. Каждый миллиметр кожи ощущает несмелые ласки. - Нам бы уйти отсюда, пока не поздно.
- Так я и говорю, - Нойли с деланным безразличием берёт палитру дрожащими руками, смешивая новые цвета: - Пошёл вон!
Приглушённый сигнал домофона нарушает повисшую тишину.
- Тебе пора испариться, – кидает Ингерер, остановившись у двери. - Ко мне пришли.
- Не открывай, - голос Дориана вызывает вспышку страха, мурашками пробегающего по спине. - Это прихвостни Ламии.
Нол замирает возле настенного аппарата с мигающим циферблатом, палец застывает над кнопкой приёма.