Страница 47 из 87
Этот сон приходит всякий раз, когда гаснет свет и теплые, сиреневые лучики ночника занимают давно привычное место на потолке. Я не зову его, не пытаюсь найти и задержать. Он останется со мной, обнимет сознание шелковой волной, словно ветер промчится по коже прохладными пальцами и, позволив расслабиться, ужалит под утро острыми иглами, заставив с криком садиться на кровати, дрожащими ладонями закрывая лицо.
В нем алое переплетается с черным, боль — с надеждой, а на смену жизни всегда приходит смерть. Ребенок, мальчишка, совсем молоденький, свернулся клубком под кроватью. Запавшие глаза на худеньком, бледном личике смотрят с ужасом. Ты боишься меня, малыш, и ты совершенно прав… Смотри на меня. Запоминай меня. Ты не должен отводить взгляд, пока не прочувствуешь до конца, что я такое. Я хочу, чтобы ты рассмотрел меня полностью, снаружи и изнутри, заглянул в душу. Зачем? Не знаю.
Таких, как я, боятся, ненавидят и не могут отвести глаза, когда сталкиваются со мной взглядом, не могут вымолвить ни слова. Трусы… Черт возьми, какие же они жалкие. Но ты, эльфеныш с тонкими дрожащими пальцами, ты не такой, я это чувствую!
Я убил всех, кого ты любишь. Я уничтожил всё, что тебе дорого. Я сломал твою жизнь ради пары сотен золотых. Но ты… Ты будешь жить, волчонок с глазами ангела. Будешь жить и я убью любого, кто посмеет причинить тебе новую боль, мой кошмар, мой наркотик.
Сон уходит, забирая с собой запах железа, полыни и детских волос. И я вновь кричу, чувствуя привкус крови во рту и просыпаюсь, чтобы прожить ещё один день. А потом кошмар вернётся. Он всегда возвращается, напоминая, что даже у таких, как я, есть совесть и она умеет больно кусаться.
Дрожащими руками перехватываю горлышко которой подряд бутыли, делаю глоток за глотком, не чувствуя вкуса и задыхаюсь, задыхаюсь, как будто легкие разом разучились пропускать в себя воздух. Судорожно сглатываю, ощущая во рту острый металлический вкус. Этот сон вернется. Вернется завтра, послезавтра, и будет возвращаться сотни раз, пока не заберет с собой мою душу уже навсегда.
Сколько дней и ночей я учил эту сволочь смирению, подпиливал ей клыки, сажал на цепь и даже пытался уничтожить, но каждый раз, стоит мне, убедившись в том, что монстр обездвижен, отвернуться, как она скалит жёлтые зубы и пытается атаковать.
Мой мальчик давно стал мужчиной, глаза которого смотрят на мир без страха, уверенно и спокойно. Я сам учил его не бояться: страх — признак слабости, а он не умеет быть слабым. Его руки давно привыкли к оружию и я, когда впервые привел его в тренировочный зал, молился про себя, чтобы ученик превзошел и убил учителя.
Но он ушел, оставив меня жить. Простил, не дав освобождения. Вырвался из рук, как птица и умчался, не оглядываясь. Чтобы в один миг вернуться и сказать, что улетает уже навсегда. И тем, кто привезет его на плаху, буду я.
На столе передо мной знакомый до каждой страницы блокнот. Он писал свой дневник при мне, сперва ребенком, затем подростком, а потом я просто выкрал его, сам не понимая тогда — зачем. Бегут перед глазами знакомые строки, а внутри просыпаются и мерцают давно спрятанные картины.
… — Огонек, проверьте первый этаж и мансарду, я в спальни! — торопливые шаги подопечной, ее короткие команды, отданные отряду. Широкие, резные перила изящной лестницы. Высокие, готические коридоры залиты кровью, и красивое, молодое женское лицо смотрит прямо в душу мертвыми, остекленевшими глазами, цвета лунного серебра.
Шаги гулко отдаются в прохладе бальных залов и дробятся в пустоте ударами множества барабанов. Я чувствую жизнь сквозь сотни смертей, и именно она заставляет раз за разом обходить комната за комнатой прекрасный дворец, ставший склепом.
Маленькая девочка в колыбели, обхватившая крошечными пальцами игрушечного котенка. На бледном личике застывшая гримаса ужаса. Наверное, она звала маму, кричала от страха, когда все случилось. Пальцы осторожно касаются тонкой кожицы детских век, закрывая глаза и внутри что-то больно бьётся о стенки ребер. Не то сердце, не то невыносимая, совершенно чужая боль утраты.
Мальчишка-подросток лежит у входа в библиотеку. Неестественно вывернутые руки, одна до сих пор сжимает клинок, испещренный рунами Рода. Храбрый пацан, до последнего стоял против моих ребят, не давая нам войти в хранилище Знаний. Я присаживаюсь рядом на корточки, осторожно вынимая из ледяных пальцев тяжёлую, не по размеру, рукоять. Сабля нагревается в руках, издавая негромкий гул — прости, дорогая, отныне у тебя другой хозяин. Я сохраню и буду беречь этот артефакт, забравший часть моей крови, защищавший до последнего вздоха свою семью и маленького хозяина.
Темная, плотного дерева, дверь в детскую. Прогоревшая свеча на низком столике у роскошного ложа. Балдахин, разрезанный на части чьей-то шальной рукой. И аура, яркая, ослепительно-сияющая аура человеческой жизни, серебристым туманом струящаяся из-под кровати. Вот ты где, жертва, которая отказалась умирать! И испуганный взгляд огромных мальчишечьих глаз, продравший до самого нутра и вывернувший наизнанку душу…
. — Эй, эльфеныш, ты меня слышишь? Ты все эти дни оттуда не вылезал? — и моя магия, мягко окутывая тощее тельце силовыми нитями, вытягивает его из убежища мне в руки. Дрожащий от усталости, грязный, ослепший от слез комочек, покладисто свернувшийся в моих руках, все пытающийся, пусть и безуспешно, открыть невероятные свои глазищи и что-то сказать. И вместе с этим приходит следующая волна боли…
… — Куда вы меня затащили? Где я? — маленький мальчик, съежившись под теплым шерстяным одеялом, внимательно оглядывает комнату, потешно вращая головой, отчего чисто вымытые тонкие волосы разлетаются и окутывают его профиль сияющим перламутровым ореолом. Он дрожит, пытаясь отползти подальше к дальнему краю кровати и в голосе уже проскальзывают первые звенящие нотки — предвестники отчаянных мальчишеских рыданий.