Валерия

— Фашистская мразь! Белорусы святой кровью эту землю полили, а ты — гнида, полицай! Опять эту заразу выпустил! Дадыко! Подонок! — Седые волосы смельчака встают дыбом, глаза белеют, ещё минута — и пустой графин разбился бы на голове лидера белорусской оппозиции, но ситуацию спасает самый бюрократичный из президиума заседания — учёный секретарь НИИ прикладной физики, человек ещё молодой, высокий, лысый, холёный, с блестящими лукавыми глазками. Сегодня он, как представитель элиты, отхватил с чёрного хода буфета два, а то и три пакета с колбасой и банками горошка, поэтому, страшась огласки, сохранял на лице холодный нейтралитет до самой кульминации. Перед полётом цветочника на голову оппозиционера, учёный секретарь хватает за руку разъярённого патриота, встряхивает и с почтением усаживает прямо на сцену, перепоручив его заботам активисток первого ряда.

С другой стороны сцены, хватаясь за сердце, наслаждается холодком валидола поверженный председатель собрания, а докладчик, покрываясь потом, измеряет его пульс. Люди, опасаясь проморгать насиженные места, зал не покидают — а вдруг продолжение? Они заполняют пространство взволнованным гулом и одиночными репликами возмущения во все представленные стороны. Даже уважаемый докладчик, репутация у которого была безупречней репутаций всех известных физиков, получает в свой адрес несколько уколов и тирад.

Те, кто подпирал стены, не растерялись: сохраняя молчание, они резво перебегают и втискиваются в редеющие места тесного партера.

Умытый оппозиционер наконец встаёт, задыхаясь, как проданный из бочки карп. Мокрая рубашка условной свежести покрывает пузырями белое комиссарское тело, жаждущее европейского суверенитета и оваций на митинге. Его пышные седые усы превратились в проволочные тараканьи усики и обвисли, а волосы прилипли к голове. От такого зрелища учёный секретарь, одетый с иголочки и окутанный облаком дорогого парфюма, скривил лицо. Институтский щёголь брезгливо встряхивает облитого предводителя за рукав и на весь зал произносит:

— Дадыко, убирайся. Сейчас же заявление по собственному! В приёмную! Иначе пойдёшь по статье за прогул. Вон, вон! Весь народ перебаламутил, не стыдно? Ты же учёным был! Эх!

И Дадыко вдруг, онемев, покорно выходит из зала, вздрагивая, как от холодного душа. Следом за ним тянется раскалённая цепочка соратников из отдалённого улья и с задних рядов аудитории. Передовики гласности сбиваются в стайку и обзывают своих коллег «агрессивно-послушным» большинством. Ответные возмущения из зала они глушат куплетами повстанцев — новые слова по старым нотам «Интернационала».

Музыкальные паузы революционеры заполняют лозунгами: «Долой!.. Разрушим!.. Свободу!..» Народ притих. Всем кажется, что ожили призраки Великой Октябрьской, которую в школе и вузах изучали вдоль и поперёк. Не хватало только залпа «Авроры», но Степанько запустил над головами знамя торжествующей демократии и водит его под потолком, как воздушного змея, на худом длинном древке.

Учёный секретарь, и тут не растерявшись, хлопает по столу и рявкает:

— Все уволены! Всех последователей прогульщика и хулигана Дадыко сегодня же увольняю по статье. Одновременно отправляем двумя коллективами институтов заявления в милицию и президиум академии.

Децибелы представителя администрации укрощают боевой дух оппозиции. Змейка в нерешительности останавливается у входа, а по залу пробегает одобрительный гул. Учёный секретарь опрокидывает в себя стакан не пролитой на Дадыко воды и продолжает командование:

— Степанько, — командир обращается к знаменосцу, тридцатилетнему очкарику с лохматыми тёмными волосами, — уволен! За прогулы. Ты должен наукой заниматься в рабочее время, а не по митингам шастать! Очередь на квартиру, ты третий, забудь! Пусть Дадыко тебе улучшает жилищные условия. Кожемякина, сегодня тебя увольняю, завтра освободишь общежитие. Дуй в свою Кленовку или к Дадыко под крыло. — Худощавая старая дева краснеет, выпадает из волны протеста и быстро ретируется к стене.

В зале хихикают, дух захватывало, как на цирковом представлении. Вдохновлённый маленькой победой, учёный секретарь освобождает ворот накрахмаленной белоснежной рубашки и, добавив ехидные нотки в голос, продолжает:

— Скворцова, аспирантка! К защите не допущена, стало известно, что ты выкрала данные эксперимента из кабинета директора. Завтра на ковёр в президиум академии! Да, и стипендию за год государству вернёшь, иначе под суд за растрату госсредств. — Учёный секретарь вытягивает указательный палец в сторону молодой рыженькой аспирантки, прильнувшей к знаменосцу Степанько. Она пугается и прячется за коробку в проходе.

Новый «Интернационал» сходит на нет, оборвавшись на «вояках на белых конях», знамя опадает, но одинокий знаменосец не теряется и отважно выкрикивает «Вандея!» и «Живе Беларусь!». Остальные речёвки он плохо помнит и решает ограничиться малым для поддержания боевого духа.

Из зала слышится: «Степанько, ты бы лучше формулу прокричал или определение из учебника шестого класса». Дружный смех разливается по аудитории. Тем временем смелый партизан, охладивший Дадыко водой из графина, вырывается из рук сотрудниц и устремляется к знаменосцу с криком:

— Фашист недобитый! Я сяду, мне не страшно, но тебя убью, гнидой на моей земле станет меньше. — Старик ловко протягивает руки к худому горлу врага, но молодчик уворачивается, подставив древко на растерзание.