Валерия

— Мужчины, что же вы сидите? Молодёжь! Остановите Степанько! Он же нашего Самуила Петровича доконает.

Разгневанный патриот, Самуил Петрович, ломает длиннющее древко и, перехватив его на манер копья, кидается в атаку. Мужская часть зала, по-военному сгруппировавшись, нейтрализует знаменосца. В это же мгновение активистки первого ряда окружают сбежавшего Самуила Петровича, чтобы усиленной заботой охладить пыл старика. Президиум уже слился с народом и восстанавливает порядок. Учёный секретарь приосанился и продолжает командование уже с трибуны, уверенно раскинув руки по её краям:

— Товарищи, товарищи, расходимся по рабочим местам! Сохраняйте спокойствие! Поторопитесь! Через пятнадцать минут комиссия во главе со мной отправится по кабинетам с рейдом проверки. На каждого отсутствующего составим протокол, и, если завтра не будет представлено медицинское обоснование, все нарушители трудовой дисциплины будут уволены по статье со всеми вытекающими последствиями. Поблажек не ждите.

Погладив блестящую лысину, учёный секретарь обращается к профессору Дятловскому, который обхватил голову и бездействует на месте председателя:

— Профессор, Николай Николаич, соберитесь, вы же администрация. Надо людей организовать.

Николай Николаевич поднял глаза на нового командира и произнёс:

— Я? Я — учёный.

— Это сейчас неважно. Зря вы это затеяли, лекцию оппортунистическую, отход от материализма. Видите, чем всё обернулось. Верник, может, и гений, но сейчас не его время. — Учёный секретарь беседует с коллегой и одновременно по-кремлёвски размахивает руками, регулируя потоки движения.

— Как? Коллеги должны были увидеть это явление в мире физики, своего соотечественника, который отворил новую дверь познания и пригласил всех нас: входите, врывайтесь, исследуйте! Наука не может топтаться на месте, необходимо развитие, надо привносить новое. — Дятловский оживает и начинает прыгать на стуле.

— Ах, Николай Николаевич! Вы ещё не поняли? Нам бы старые фундаментальные постулаты не разбазарить с этими Дадыками и Степанько, наводнившими всю академию. Да что там, весь Советский Союз. Коллектив не потерять — вот основная задача. Возьмите себя в руки, срочно организуйте у себя рейды с проверкой, потом показательную порку, не то... — Учёный секретарь обрывает внушение и принимается за остаточных людей, не покидающих зал.

Ещё год назад за самодеятельность в сфере исследования профессора Дятловского отстранили бы от должности и в назидание сочувствующим провалили бы защиту его аспирантов. И только покаянная речь опального профессора, опубликованная в центральных изданиях, с намёками на губительное воздействие прогнившего Запада, спасла бы его семью от окончательного позора. Его новый друг и кумир Виктор Верник и вовсе оставался бы в давящей маске Мистера Икс, которую не сбрасывают даже дома, а только в стенах закрытого учреждения.

Интерес к идеям профессора Верника вспыхнул и погас в один день, оголодавшая молодёжь академии приказала долго жить старым сломанным установкам, да и в целом отечественной науке. Частные фирмочки получили новых блестящих менеджеров, бухгалтеров и финансистов, а прогнившая западная наука — одарённых учёных, истосковавшихся по еде и новому оборудованию. Некоторые физики, считая себя везунчиками, осели в структурах государственного управления со стабильной зарплатой и гарантированно высокой пенсией.

Торнадо перестройки ранило Николая Дятловского в самое сердце — он оказался на больничной койке. До этой истории Лере и в голову не приходило, что отец и мать, как и всё человечество, подвержены тлению. Родители просто обязаны были жить вечно и заботиться о благе единственной дочери, внука и зятя.

Но вот уже по утрам Катерина Аркадьевна не пекла оладьи, не варила кашу и никого не будила. Она переехала в больницу, дома ночевала редко, возвращаясь только чтобы поцеловать внука и испечь кулинарный шедевр для мужа и медсестёр. В больнице она стала своей: сидела на посту, работала в процедурной, даже любовные записки передавала. А завкардиологией, врач быстрый, как мысль, называл супругу Дятловского «белочкой» и уговаривал выйти на работу к нему в отделение. «Руки у тебя — золото, каждый пальчик надо целовать», — повторял он день ото дня, играя глазами и грудными мышцами. «Белочка» пожимала плечами и опускала взгляд: понять ли ему, любимцу медицинских сестричек, что она служит не пациентам и не родине, а только одному в мире человеку — своему мужу. Здесь, в больнице, из медицинских прогнозов она тянула его к выписке с отметкой о положительной динамике и добилась-таки своего.

II

Тем временем профессорская трёхкомнатная квартира занемогла от тоски по настоящей хозяйке. То вырастет куча нестиранного белья и выползет из корзины, как дрожжевое тесто, то заржавеют в унитазах ручейки, то покроется загорелой коркой плита. А новая хозяйка, дочь прежней, и в ус не дует: каждое утро в детский сад опаздывает, а в выходные проснуться не может. Её муж покупает в кулинарии синие котлеты и тоскует по тёщиным борщам.

День ото дня молодая хозяйка теряет силы. На веки её легли серые тени, волосы потускнели, а белое тело тает, как снег на солнце. Трудности казались Лере невыносимыми, она плакала, не ела и не спала. Отец в больнице. Мама рядом с ним или на даче, строит рай. Папин институт застывает в истории: ещё немного — и в нём останется только археологическая ценность. Папины коллеги и друзья покидают альма‑матер целыми отделами. Только последний, шестой этаж наполняется жизнью и людьми — каждый день, новыми и активными. Они бегают по лестницам с упакованными телевизорами, развивая отечественный капитализм. Вместе с ними бегает главный тренер — учёный секретарь. А в передышках он пересчитывает новые, уже не советские деньги, на ощупь тонкие, как туалетная бумага.