Страница 38 из 50
— Привнесением хамства, вы, вошедший, насаждаете «демократию»? — восклицает он, возвышаясь над столом. — Немедленно извинитесь перед аудиторией. Ваша фамилия Дадыко?! Да? Так это вы единственный из руководителей подразделений не заключили ни одного договора на следующий год! Митинговали вместо работы. Может, ваши хозяева и кормят таких борцов-тунеядцев, но чем вы заплатите сотрудникам лаборатории, вами возглавляемой? Отстегнёте из собственных дивидендов? Вряд ли! Отправите коллег умирать от голода, обвинив Сталина? — Дятловский, как разъярённый Зевс, мечет в неореволюционера стрелы неприкрытой правды. Предателей науки и родины профессор ненавидит.
Заведующий лабораторией, обречённой на голод, усмехнувшись, крутит пальцем у виска. Выкатив глаза, он кричит во весь голос, усиливая амплитуду звука руками:
— Граждане-товарищи, панове, кого вы здесь слушаете? Это же чиновники от науки, они от безделья ручкой писать разучились, не то что открытия делать. А этот… — Дадыко выстреливает из пальца в сторону профессора Верника, который стоит за трибуной и хлопает глазами, — как его?.. докладчик и вовсе больше десяти лет на КГБ работает. Стукач натуральный, гэбист!
Зал гудит, на последних рядах вянут плоды просвещения. Крики негодования членов президиума тонут в пёстром шуме перестройки. Профессору Вернику ничего не остаётся, как покинуть трибуну. Он сползает по лестнице и хватается на спинку стула.
А его сын, невысокий и худощавый, с взъерошенными волосами, выпорхнув из уютного гнёздышка на первом подоконнике, ястребом бросается на самозванца.
— Юрий Василич, подите вон! Рабочий день не кончился, вы должны работать или присутствовать на официальном заседании, как и ваши коллеги, — велит наконец учёный секретарь, обращаясь к воину демократии, которого младший Верник уже схватил за грудки: — Ты оскорбил отца…
Оппозиционер, побагровев, выкрикивает короткие фразы, которые тиражируются на акциях протеста. Молодого физика он смял и отшвырнул, как надоевшего щенка. Юный Верник мячиком отскочил от пола и вот опять бросается в драку с грудой зажиревших мышц воина демократии.
Тут же с подоконника истребителем вылетает ещё один молодой физик с нетипичной для центра Европы внешностью: абсолютно чёрные волосы длинными прядями рассыпаны по дюжим плечам, кожа насыщенно смуглая, как у латиноса, а глаза раскосые. Роста новый защитник профессора Верника почти баскетбольного. Зрители сразу узнают в нём сына профессора Дятловского.
Бойцовские руки нового участника баталии одним взмахом стряхивают Дадыко с худенькой фигуры сына профессора Верника, а другим — заваливают воина демократии на пол. Докладчик умоляет молодых людей вернуться на подоконник, но к военным действиям подключаются смельчаки с первых рядов, и профессора Верника опять оттесняют к лестнице, ведущей на сцену. Он оглядывает зал: люди ропщут, кто громко, кто вполголоса, начальник отдела кадров грозит милицией, президиум, сохраняя величие, призывает к порядку и бряцает графинами. И только Дятловский пробивается сквозь барьер негодования и оттягивает родное чадо от поверженного противника.
— Евгений, сынок, не стоит так… успокойся. Ты рискуешь будущим. Дадыко, конечно, подлец, но ты… ты можешь стать преступником. — Отец обнимает сына. Руки Николая Николаевича дрожат, щека прильнула к волосам любимого брошенного ребёнка, сердца сына и отца вновь соприкасаются. Значит, не зря профессор Дятловский провёл сегодняшний доклад, не зря гонял чаи с Верником в его лаборатории. Сын — вот он, руку протяни и хватай, и не отпускай вовек.
Но по руке тут же врезают взглядом, как тесаком. Это Евгений отталкивает отца:
— Ты забыл? Да? Не приближайся ко мне, папочка! Это была последняя моя просьба. — Евгений обнимает спасённого друга, и они устремляются к двери.
Профессору Дятловскому ничего не остаётся, как затянуть доспехи смирения и продолжить дело, начатое задиристым сыном Верника.
— Товарищ Дадыко, покиньте здание нашего института. Очередная докладная в президиум о ваших проделках не сослужит вам хорошую службу.
Николай Николаевич голос не повышает, не хватает сил, а смутьян улыбается и расправляет плечи.
— Позор! — каркает он. — Вандэя! Реакционное руководство опять наступает на горло гласности! Товарищи! На ваших глазах творится произвол! Утром в буфете бюрократы между собой поделили заказы с копчёной колбасой и зелёным горошком, а сейчас травят борцов за свободу! Призываю вас выразить свой протест на митинге Народного фронта! Следуем за мной! — Предводитель восстания выбрасывает вверх плоскость ладони и кричит: — Живе Беларусь!
На дальнем подоконнике, в улье шершней, лапка оппозиции сменила листок протокола на бело-чырвоны сцяг, и все обитатели улья уже вторят вождю: «Живе Беларусь, живе Беларусь…» Зал затаился, а президиум уже опять всполошился. Самый пожилой из восседавших на троне, почти старик, переполняясь гневом от вида фашистской тряпки, подскакивает к краю сцены и опрокидывает на революционера Дадыко полный графин воды и содержимое цветочника со словами: