Страница 8 из 85
— Как ты выросла! Не узнать. Настоящая леди.
— А раньше была пастушкой? — усмехнулась я.
— Ребёнком. Кевином Маккалистером. Я взял бы у тебя автограф, если б где-то случайно встретил.
— Вряд ли, — покачала я головой. — В ту пору я носила платья.
Декабрь вздохнул, поражаясь моей несговорчивости — так, что я едва удержалась на ногах. Погрозив ему пальцем, я напомнила о цели визита.
— Познакомишь меня с П.? Ты обещал.
— Разумеется. Пойдём?
***
Она должна была встретить нас у терминала, но там никого нет, — никого, кроме толпы местных жителей, признавших во мне иностранную туристку.
— Белладонна! — кричат они наперебой. — Такси! Сити тур! Апатментс!
— Почему они предлагают мне бешеную ягоду? — изумляюсь я. — У меня что-то не так с выражением лица?
— Напротив, это комплимент. Впрочем, не обольщайся, они это всем говорят. Истинная bellezza — в твоей сумочке. Увы, здесь туго с работой — их можно понять.
Проезжая часть предпортовой улицы, точно горлышко непочатой бутылки с терпким Неро Д’авола, забита малолитражками — чтобы попасть на противоположную сторону, нужно уметь разгадывать лабиринты. Я с детства люблю их, потому, усадив Декабрь к себе на плечо, быстро просачиваюсь сквозь горлышко. Мне немного боязно. Декабрь смеется.
— Ты чего так напряглась? Принцип Парето здесь не действует.
***
Пыльные тротуары пестрят разбросанным повсюду мусором — мы свернули на via Butera и идём в сторону центра. От пыли слезятся глаза и чешется нос — кажется, меня атакует приступ аллергии.
— Может, зайдём в кафе и подождём её там? На корабле ужасный кофе — я до сих пор ещё сплю.
— Давай, — соглашается он. — Возьми мне капучино.
Я посмотрела на часы. Десять утра. До полудня здесь можно пить кофе с молоком.
***
Мы делаем заказ, присаживаемся за столик у окна крошечной кондитерской и разглядываем прохожих. Декабрю скучно сидеть просто так — он начинает хулиганить исподтишка. Кроны деревьев вздрагивают, а официантка, которая спешит к нам с подносом, придерживает пальцем счёт, готовый вот-вот вспорхнуть бабочкой и улететь в небо.
— Спасибо, — говорю я по-русски.
Её улыбка кажется безнадёжной. Мне становится грустно. Декабрь смотрит на меня и мягко обнимает за плечи — а после встряхивает.
— Отставить меланхолию! Чего глаза на мокром месте? Давай-ка взбодрись, глотни кофе, скушай тарталетку, — уговаривает он меня.
Кофе действительно бодрит. На миг мне кажется, что я заблудилась. Потерялась в пространстве и очнулась в каком-то странном пыльном месте, где меня не должно быть. Я снова — Кевин Маккалистер.
— Разве так бывает? — спрашиваю я.
— Что тебе не нравится?
— Заброшенность.
— Где ты умудрилась её найти здесь? — мой спутник кивает в сторону театра Массимо.
Площадь Верди кишит азиатскими туристами — я так и не научилась различать корейцев, японцев и китайцев. Впрочем, у последних — ленинский прищур и симпатичные лица. С расстояния сложно оценить их привлекательность — складывается впечатление, что по ступеням вверх-вниз лазают чёрно-жёлтые осы. На их фоне группа итальянских школьников кажется горсткой лесных муравьев. Где-то там затерялись и мои соотечественники — с яркими крылами и раскатистыми голосами. Никто не смотрит на архитектурный шедевр — все поглощены селфи.
— Забавно, — говорю я. — Быть туристом теперь означает — видеть мир через объектив смартфона. Когда-то у странников были посохи, теперь — палки селфи. На смену орудиям защиты приходят орудия демонстрации себя… И ведь я не лучше!
— У тебя фотоаппарат, — напоминает Декабрь, — профессиональный.
— И что? Я купила профессиональную камеру… для чего?! Думаешь, для того, чтобы поймать луч солнца, уходящего за горизонт? Капли воды на чаячьих лапах? Кучевые облака, окружившие солнечный диск стайкой белоснежных цыплят? Нет!
— Нет?!
— Нет. Знаешь, для чего?! — теперь я громко хохочу. — Для того, чтобы цифровая камера не искажала моё лицо! Моё лицо на фоне таких же оперных театров. Словно всё это было построено, создано, вылеплено, разбросано, запущено — исключительно для того, чтобы моё лицо нашло для себя интересный фон. Подумать только!
— Но это же лучше, чем ковёр? — баянит мой собеседник, и я надолго замолкаю.