Страница 9 из 85
***
Теперь я вижу её. Она стоит прямо по направлению моего взгляда и внимательно изучает меня. Декабрь ей знаком, а я — нет. Мы хором здороваемся — все трое — и она садится за наш столик.
У неё пышные золотистые кудри и мягкое бледное лицо с глазами чайного цвета, под которыми пролегли усталые тени. Она требовательно смотрит на нас, и я протягиваю ей меню.
— Пожалуй, я не откажусь от джелато кон бриош.
Я понимаю прямой намёк и машу официантке. «Мороженое в булочке? — переспрашивает та, — две порции?». Я, стыдясь своего дурного произношения, торопливо киваю головой.
Пока я разглядываю наряд незнакомки, та едва заметно улыбается. Она одета во что-то празднично-элегантное, но старомодное — родом из бабушкиного сундука. Кажется, теперь это называется винтаж. Бархатная юбка пыльного шафранового оттенка, блуза цвета слоновой кости с многочисленными рюшами на воротнике-жабо, и старинное ожерелье из камней, обрамлённых витым червленым серебром. В этом нет ни малейшего намёка на подиумность, шик или повседневность, ставшие привычными для нас.
П. многозначительно молчит. Вместе с ней молчу и я — у нас с ней одно уныние на двоих. В этот момент радостным выглядит только декабрь — но, кажется, здесь он всегда выглядит радостным. Официантка приносит заказ. Когда П., поднимает руку, чтобы принять свою порцию джелато, я вижу на её блузе рваную прореху — точно под мышкой. Она даже не пытается прикрыться, и с невозмутимым видом трогает ложечкой десерт.
Я рассматриваю кружева на её груди — кое-где они покрыты бурыми пятнами, которые так въелись в ткань, что не отстирать. У локтя красуется заплатка, а бархат местами потёрся — хорошо, что не до дыр. Я понимаю, что её одежда не глажена.
Она замечает это и равнодушно говорит:
— Утюг сломался, и денег нет, чтобы купить новый. Этот bastardo отбирает всё…
— Bastardo? — удивляюсь я, думая, что она имеет в виду непутёвого отпрыска. — Я и не знала, что у вас есть сын.
— Если бы! — П. демонстрирует жест, значение которого мне сложно определить; наверное, это досада.
Декабрь наклоняется к моему уху и шепчет:
— Это её сожитель. Пьёт из неё все соки. Посмотри, до чего довёл. Иногда даже поколачивает — но сейчас реже, силы уже не те.
— Куда же смотрит полиция?
Она слышит моё последнее восклицание и догадывается, о чём мы перешёптываемся с Декабрём.
— А что полиция? — вмешивается она. — У него там родственники. Я могу хоть сотню заявлений написать — всё бестолку!
— Как же так? — сокрушаюсь я. — Вы ведь такая красивая… Вы достойны лучшего.
П. отворачивается. Я успеваю увидеть слёзы, блеснувшие в её глазах. Мой спутник, пытаясь утешить, ласково треплет ей волосы — макушки деревьев качаются и шумят листвой.
— Вы не знаете, какой я была… — медленно произносит она, не глядя на меня. — Вы не знаете, какие мужчины добивались моей руки. Вы не знаете, как я была счастлива, — и как я была несчастна.
***
Я молчу. Мне сложно угадать её возраст — я лишь понимаю, что она много старше меня. Наверное, у неё богатый жизненный опыт.
— Когда я была совсем юной, — я, как Ассоль, грезила о любви. Я всё ждала, что он вот-вот появится из-за горизонта — и неважно, какого цвета будет парус у его корабля. И знаете, он появился… Финикийский моряк, искренний и отважный. Он влюбился в меня с первого взгляда — и я стала его женой. Он говорил, что я прекрасна, как цветок… С ним я была счастлива и беззаботна.
— Что же случилось?
— Он отказался от меня. Я горевала, но недолго — в мой дом вошёл дерзкий римлянин. Воин в доспехах. Не скажу, что я любила его — скорее, я не смогла ему отказать. Он владел мной, как владеют драгоценностью — я не могла сопротивляться такой жгучей страсти. Вы испытывали когда-нибудь подобное?
— Нет...
— О, тогда вы не поймёте меня. Безумие сердца дарит ни с чем не сравнимое наслаждение. Его невозможно представить, не побывав в нём.
— Я бы не хотела… — жалобно тяну я, — опустошать себя во славу бойцов любовного фронта.
— Хотя, знаете, вы правы… — признаёт она. — Мой дом опустел, и он его покинул. Он растратил всё, что подарил мне финикиец — и когда достаток обратился в пыль, он бросил меня. У меня ничего не осталось, кроме молодости и красоты — впрочем, этого ещё было вдоволь… Скажите, вам нравятся немцы?
— Никогда не задумывалась. Почему именно немцы?
— Его звали Теодор. Сущий варвар. Он был моим любовником, но недолго — я заскучала и сбежала от него к иностранному консулу. С консулом было спокойно и хорошо, но он оказался таким… консервативным. Сплошные запреты. Проще уйти в монастырь, чем жить с ним. И я ушла. Но не в монастырь, а к другу его приятеля, красавчику-сарацину. О, мы смотрелись поистине чудесной парой. Жили весело, дружно, и даже затеяли совместный бизнес.