Страница 32 из 33
Неподалёку от окна стоял стул, и больше ничего здесь не было.
— Я позвала тебя, чтобы ты был моим натурщиком, — сообщила Мерея, заходя следом и задёргивая занавес за собой. — У тебя удивительное лицо. Я хочу нарисовать твой портрет. Ты принёс с собой примулу, как я просила?
Миреле потрясённо смотрел на стул. Опомнившись, он попытался вытащить цветок, но руки почти ему не подчинялись — он чувствовал себя, как во сне. Наконец, ему удалось справиться с собой.
— Почему именно я? — спросил он с кривой улыбкой. — Я настолько не похож на остальных?
— Не только, — ответила женщина. — Найти хорошего натурщика, который делает именно то, что захочет от него художник, не так-то просто. Разумеется, никто из мужчин-аристократов не согласится на такую роль, если это только не их парадный портрет, где они изображены во всём своём блеске. Некоторые из моих знакомых художниц специально отправляются в Нижний Город, чтобы пригласить к себе в мастерскую простолюдинов, но мне они не нравятся — их лица слишком грубы, и всё богатство эмоций сводится у них к двум-трём: довольство, когда они сыты, злость, когда они голодны, и жадный интерес, когда им показывают какое-то зрелище. Конечно, я не могу их за это осуждать, но всё же. Актёры с удовольствием соглашаются быть натурщиками, и в их случае я не испытываю ни малейшего недостатка в эмоциях, но, сдаётся мне, именно это и становится проблемой. Актёр слишком легко надевает ту маску, которую, как ему кажется, я хочу видеть. В то время как именно маски-то мне и не нужны. Я хочу видеть правду и, поглядев на тебя, я вдруг поняла, что нашла именно то, что искала. Ты мне показался очень естественным, что крайне редко встречается среди манрёсю.
— Так вы, получается, хотите, чтобы я раскрыл перед вами душу? — уточнил Миреле, стоя неподвижно.
— Только ради того, чтобы я запечатлела её на полотне, — ответила художница.
— Какой мне резон делать это? — спросил Миреле, чувствуя какую-то странную, тихую ярость, нараставшую внутри него.
Он подумал, что сейчас она предложит ему денег. Или постель. Или покровительство.
Но Мерея сказала:
— Чтобы кто-нибудь увидел картину, и его собственная душа очистилась.
Ярость прошла, и на её место пришёл горький смех.
— Как может чья-то душа очиститься при виде человека, одержимого ненавистью?
— Душа всегда очищается, когда сталкивается с чем-то, в чём есть хотя бы доля чужой искренности, — серьёзно ответила женщина.
— Сомневаюсь, — проговорил Миреле, стиснув зубы.
Тем не менее, он сел на стул и застыл на нём в неподвижной позе.
Мерея кинжалом отрезала от примулы корни с засохшими на них комочками земли и вложила цветок в его руку. Потом она ещё долго крутила его и так, и сяк, усаживая на стуле поудобнее, расправляя его одежду и меняя положение рук и ног. Всё это напомнило Миреле тот момент, когда Ихиссе пытался приноровить его к себе в постели, но воспоминание, как ни странно, не вызвало привычной смеси стыда, ненависти и ослепляющего гнева.
Возможно, он был просто слишком шокирован, обнаружив мастерскую художницы в том месте, в которое пришёл, чтобы за деньги лечь в чужую постель.
Распустив причёску Миреле и собрав его волосы в обычный, низкий, свободный хвост, из которого было выпущено несколько прядей, Мерея, наконец, удовлетворилась результатом и села напротив него с планшетом и листом бумаги.
Потекли долгие напряжённые часы, во время которых Миреле не мог без разрешения пошевелиться. Солнечный свет продолжал вливаться в незанавешенные окна, и приходилось прикладывать усилие, чтобы не моргать беспрестанно и не пытаться смотреть куда-то в сторону. Только этим Миреле и был занят, и ни о чём другом думать не мог.
Вдруг за занавес проскользнула служанка и шепнула что-то на ухо госпоже.
Та ничего не ответила, но на лице у неё появилась чуть насмешливая улыбка.
— Можешь пока отдохнуть, но не вставай с места, — сказала она Миреле, отложив рисунок в сторону и поднимаясь на ноги. — Сиди тихо и ничем не выдавай своего присутствия.
С этими словами она ушла в другую часть комнаты.
Вскоре послышались звуки, говорившие о появлении в покоях другого человека.
Когда он заговорил, Миреле сразу же узнал этот голос. Но первая фраза была произнесена настолько тихо, что разобрать её ему не удалось.
— …рисую, — послышался достаточно громкий ответ Мереи. — Ты прекрасно знаешь, что я люблю рисовать и терпеть не могу, когда меня отвлекают в процессе.
Её собеседник пробормотал что-то невнятное, очевидно, извиняясь.
Потом он говорил ещё что-то и, по всей видимости, ходил по комнате, потому что его голос то приближался, то отдалялся. В какой-то момент до Миреле, наконец, долетел обрывок фразы, который он смог отчётливо расслышать.