Страница 27 из 33
«Ладно, — подумал Миреле, стиснув зубы. — Я ещё покажу тебе, на что я способен. Я и эту третьестепенную роль сыграю так, что ты ахнешь».
Но сколько он ни пытался поразить воображение Алайи, тот больше не обращал на него ни малейшего внимания. Не ругал, не язвил, не насмехался — и даже иногда хвалил, правда, безо всякого выражения в голосе.
— Неплохо, — говорил он таким же тоном, каким сказал бы: «Закрой двери».
И поворачивался к другому актёру.
«Не может простить мне моей победы, — думал Миреле. — Ладно, неважно. Это не станет для меня преградой. Это очередное испытание, которое я должен преодолеть. Чтобы выжить, чтобы победить…»
Впрочем, побеждать теперь было некого.
Когда стало ясно, что всё, чего можно дождаться от репетиций — это скупые, равнодушные похвалы и никакого побуждения для дальнейшего развития, Миреле понял, что должен что-то делать сам, иначе так и останется в статистах до конца жизни.
Он решил возвратиться к своей прежней задумке — одиночным репетициям, и для этой цели вновь вытащил текст, выписанный из книги и благополучно заброшенный несколько месяцев назад.
Ясным морозным утром в самом разгаре зимы Миреле, сделав себе уступку, оделся потеплее и, выбравшись из дома, отправился вместо танцевальной репетиции в дальний уголок сада. Он знал, что его всё равно не будут ругать за пропуск — Алайя теперь предпочитал делать вид, что его не существует.
Свернув с расчищенной от снега аллеи и углубившись в сад, он принялся пробираться прямо по насту, то и дело проваливаясь в сугробы.
Наконец, Миреле нашёл то место, в котором устроил летом свою первую и пока что единственную репетицию — небольшую поляну позади платанов, широкие стволы которых надёжно скрывали от любого, кому могло прийти в голову забрести в эту дальнюю, заброшенную часть квартала.
На мгновение ему вдруг почудился шелест цветной ткани за деревьями, и он отпрянул, весь дрожа от инстинктивного ужаса — возможное столкновение с Хаалиа страшило его так, как не испугала бы встреча с призраком или демоном Подземного Мира.
«Он — всего-навсего любовник Светлейшей Госпожи, добившийся влияния благодаря использованию тех же приёмов, которыми не брезгуют актёры», — старался убедить себя Миреле, но по-прежнему вздрагивал и едва сдерживал желание убежать сломя голову, когда ему чудилась где-то вдалеке знакомая фигура в дорогих одеждах.
Вот как сейчас.
Впрочем, бежать всё равно было некуда, и, оглядевшись, Миреле понял, что ошибся.
Он был совершенно один в окружении спящих, заснеженных платанов. Где-то среди их ветвей чирикала птица — след от её лапок петлял по белоснежному настилу и терялся среди сугробов. Никаких других звуков не раздавалось — разве что снеговая шапка, сползая с толстой ветви, падала вниз с глухим стуком, и всё вокруг снова погружалось в зимнее безмолвие.
Чуть успокоившись, Миреле достал из-за пазухи свои листы, закатанные в трубку, и расправил свиток.
Он пробежал взглядом по странице, с трудом узнавая почерк и слова, которые он выписывал собственной рукой. Его охватила какая-то странная оторопь, но, переждав её, он продолжил читать, а потом преодолел себя и произнёс несколько фраз вслух.
Его вдруг охватила такая же ярость, как в зале для репетиций, когда другой актёр обнимал его за пояс и шептал ему на ухо нежности, предназначенные для вымышленного героя.
Но на этот раз Миреле с отчётливой ясностью понимал: он ненавидит не кого-нибудь, а эту роль, эту глупую наивную героиню с её возвышенными идеалами, с представлениями о добре и справедливости, однобоким взглядом на мир и пафосным бредом, который вылетал из хорошенького ротика.
И подумать только, когда-то это всё могло нравиться ему — когда-то он считал, что и сам хочет стать таким же.
— Я бы хотел сыграть того, кто убьёт тебя, убогая! — закричал он с бессильным и яростным отчаянием.
И попытался это сделать: изобразил персонажа, который душит призрака; борется с собственной тенью, корчась в муках слепой ярости, в пламени безнадёжной ненависти, направленной на собственную душу.
«Что ж, прекрасно, — думал Миреле позже, свалившись в снег, обессиленный и опустошённый. — Это хорошая идея. Мне нужна не эта роль, а та, которая будет её полной противоположностью. Жаль, что в книге у моей героини не было противницы, тёмного и злого двойника. Я бы с гораздо большим удовольствием сыграл теперь её. А, впрочем, может быть, ещё и сыграю».
Он побрёл домой, сгибаясь под тяжестью тяжёлой, подбитой мехом накидки — она вся взмокла и запутывалась у него между ногами, но у него не было сил даже для того, чтобы распахнуть её и сбросить.