Страница 36 из 53
— Что ещё за «навернулись»? — загудел со стороны лестницы бас гувернантки. — Эмма, ради бога, кто тебя научил таким словам?
— Вас выгонят, и никто больше на работу вас не возьмёт, и так вам и надо! — выдав это пророчество, весьма смахивавшее на правду, Эммочка понеслась по своим делам, проигнорировав дежурный гувернантский вздох: «Это же страх господень, а не ребёнок».
Оставшись одна, Дана неприязненно уставилась на своё отражение в стёклах книжного шкафа. Всегда и везде лишняя. Пугливая, как бездомная собака. Никому не доверять, всех бояться — этому она научилась с детства, а концлагерь закрепил усвоенную ранее нехитрую науку на уровне инстинкта. Но разве такой она родилась? Она смутно помнила родителей — вечно чем-то озабоченных и куда-то спешивших, пахнувших одеколоном и духами, всегда смотревших поверх неё, мимо, друг на друга; помнила, что у неё когда-то, на заре жизни, была детская — большая и светлая, ничуть не хуже, чем у этой Эммочки. Строгое платье, крахмальный форменный передник — у Даны было неясное чувство, будто и в такой одежде она не выглядит горничной, кажется скорее приехавшей на маскарад гостьей, наряженной горничной. И Берна тоже это чувствовала — наверное, потому ещё так злилась. У Даны была матово-белая, когда-то, в дни заключения, тусклая, а теперь словно бы таившая легчайшее свечение кожа и тонкие черты лица с неким неопределённым, восточным, быть может, акцентом: выступающие скулы, кошачий разрез глаз — удивительных глаз, сумрачно-зелёных, вытянутых к вискам, по-детски больших, но всегда чуть пришторенных крупными верхними веками, к тому же с райками, посаженными выше обыкновенного, из-за чего её по обыкновению хмурый взгляд напоминал взгляд гипнотизёра. С детской узостью торса и незаметной грудью непостижимым образом вполне гармонировали очень женственные очертания хорошо развитых бёдер. Ко всему этому небольшой рост, худоба от многолетнего недоедания, часто нахмуренные брови — тёмно-русые, намекающие на настоящий цвет непослушных вьющихся волос, выбеленных перекисью перед отъездом из рейха. Дана знала, что производит впечатление существа слабого, беззащитного, но притом непростого, себе на уме, и что многих такое сочетание раздражает. Простушку хотя бы можно пожалеть. Дана жалости не вызывала.
Она понимала, что снисхождения к ней не будет.
В коридоре едва слышно заскрипел паркет, но не под шагами. Это был жуткий, плавно перебирающий доску за доской скрип под колёсами инвалидной коляски.
Дана уставилась в пол. Не смотреть. Не слушать. Мало ли, что хозяин скажет — не бить же будет, в самом деле. Наверное, будет допытываться, что она украла. Но у неё ничего нет. Когда он это поймёт, просто рассчитает её, и всё.
«А ведь тут, кстати, его кабинет». Впервые за весь месяц Дане пришла в голову такая мысль, хотя она регулярно вытирала пыль в этой комнате, где все вещи всегда оставались на своих местах, и подолгу заворожённо разглядывала два огромнейших старинных меча, висевших на стене над столом — тёмных, иззубренных, очень простых, украшенных лишь крестами на навершиях, с клинками невероятной длины, даже больше, чем её невеликий девичий рост. Мечи крестоносцев.
Тишина. Скрипнул пол возле самой двери; в этом доме не было порогов. Молчание.
— Подойдите. Посмотрите сюда.
Так вот каков его голос. До дрожи знакомый баритон — когда-то, несомненно, звучный, а теперь приглушённый, словно бы записанный на пластинку, но сохранивший оттенок глубокой небесной синевы, которая всегда мерещилась Дане в этом — нет, не в этом, но очень похожем голосе.
Усилием воли Дана подняла голову и встретила тяжёлый взгляд барона фон Штернберга.
— Подойдите сюда, фройляйн. — На укрытых чёрно-багровым пледом неподвижных коленях барона лежал распахнутый альбом с фотографиями. Улика. Именно в таком виде Дана бросила альбом обратно в нижний ящик комода, когда её застукали. Она не знала, где лежат ключи от комода, — но умела открывать небольшие и несложные замки, уроки психокинеза в экспериментальной школе «Цет» всё-таки не прошли впустую. Пригодились и навыки поиска предметов с помощью маятника: так она нашла место, где альбом был похоронен.
— Я хочу знать, почему вас интересуют эти фотографии. — Узловатый палец ткнул в снимок, как раз в тот самый, который Дана сначала нацелилась своровать, выколупать из-под твёрдых картонных уголков, однако сдержалась, решила просто посмотреть — но именно потому и попалась.
— Если вы не ответите мне, то будете отвечать в полицейском участке.
— На снимках ваш сын, — глухо сказала Дана.
— Мой сын давно мёртв, — стальным тоном произнёс барон. — Что вам понадобилось в чужом семейном архиве?
— Вот эти фотографии. — Отпираться было бессмысленно. — Фотографии вашего сына.
— Отныне в любом приличном доме вас даже на порог не пустят, фройляйн. Вы этого хотели добиться? Вы добились. Это же до какой степени бесстыдства надо дойти, настолько гнусного и жалкого бесстыдства! Я, знаете ли, не удивлюсь, если сейчас выяснится, что вас нарочно подослали. Кто, зачем?
Дану слегка знобило. Какой смысл врать?
— Меня никто не подсылал, сударь. Я... я просто... хотела взять себе карточку, где ваш сын. Он вывез меня из лагеря, потом из рейха. Дал ваш адрес, сказал, вы поможете. Он... дело в том, что он мой друг... больше, чем друг. Мне эти фотографии дороже, чем вам. И не говорите, что он мёртв, пожалуйста, не говорите так.
На длинном лице барона, напоминавшем алебастровую маску, не отразилось ровно никаких эмоций, лишь глаза чуть сощурились — прозрачные, иглисто сияющие в солнечном свете: радужки — будто куски синеватого льда.