Привести в исполнение

укоротили имя, звали его Никоном. В четыре года его посадили в седло. Быстро

бежит детство. С десяти лет он верный помощник отцу. Он погоняет волов, тянущих плуг и присматривает за скотиной.

В праздники участвует в «джигитовке» на специально установленном бревне, рубит шашкой воображаемую лозу. В восемнадцать лет Никон рубит уже настоящую лозу,

точно попадает в цель пикой, разя соломенных «врагов».

Масленица. Семь дней гуляний игрищ и веселья. Блины, творог, мед в каждом доме. С раннего утра станичники высыпают на улицы, идут в гости «… к теще на блины». А

когда наступает ночь, молодежь спешит кататься с ледяных горок. Шум, гам, смех и

кувырком с горы вниз и в сугроб.

Никон и Андрей Островнов сняли два колеса с телеги, обмотали их тряпками, полили

керосином. Первая огненная ведьма скакала с ледяной горы со стуком, искрами и дымом под завывание Никона и Андрея. А когда первое колесо скатилось вниз по

склону,

устремилось, оставляя обрывки догорающих тряпок на льду, новое огненное кольцо.

—Ведьма! Ведьма! Ведьма! – что есть мочи орали друзья.

К их удивлению, невинная шутка, имела продолжение. Молодежи на горке явно

поубавилось, а на утро пошли разговоры досужих старух о пришедших ведьмах, о

нечистой силе и приближении всяческих несчастий.

Прохора Пантелеевича вызвали к атаману, а когда он вернулся, взял в руки вожжи….

На следующий день Никон оказался лучшим в рубке лозы. Прохор Пантелеевич

пушил сизую бороду, хвастал:

—Не зря я его учу вожжами. Славный казак получается. Но до меня ему кубыть далеко.

—Прохор Пантелеевич, он уже сейчас тебя переплюнул, – подначивал своего друга и

односума* Федор Лузгин.

—Это сейчас, когда я постарел, а в молодости я был о-го-го.

—Я с тобой всю жизнь кашу хлебаю, а не помню, чтобы ты всю лозу вырубил.

—Это ты запамятовал!— недовольно косился на друга Прохор.— Забыл.

—Ничего я не забыл!— лукаво играя глазами, продолжал Лузгин.

—Тебя тогда не было, — бросил последний козырь Прохор.

Он начал распаляться забывчивостью друга.

—Ладно, не серчай, я помню, что хорошо рубил лозу и врагам доставалось, но тогда одна лоза все же осталась несрубленной, – примирительный голос Лузгина не погасил обиды друга.

Прохор Пантелеевич обиженно бубнил.

—Все-то ты помнишь, испортил мне праздник.

Лузгин потянул друга за рукав.

—Пойдем в лавку, поправим настроение и отметим праздник.

—Мог бы сразу так гутарить, а не добиваться мировой рюмки.

 

***

 

Поезд вторую неделю пробивается в далекую Манчжурию. В теплушках смешались

запахи людского пота, конского помета, мочи и свежего сена. Непривычная казачьему глазу гористая местность, поросшая деревьями, сначала была в диковину, но потом

надоела и стала причиной тоски по родным краям.

—Как же будем здесь воевать? Непривычно. Не развернешься лавой, не пустишь коня

наметом. Это не степь.

—Кубыть там, куда нас привезут, гор нет и лес закончится.

—Нет, здесь конницей не развернуться!

В сентябре двадцать пятый Донской полк в составе четвертой Донской казачьей

дивизии, наконец-то, высадился на станции какого-то китайского городка. Первое время казаки занимались охраной штабов, складов и обозов с продовольствием.

Казаки от безделья играли в карты, пили китайскую водку, рассказывали байки о мирной жизни. Дошла очередь и до Никанора Изотова. Бывалые казаки подбадривали молодого казака, который застеснялся и не мог начать свой рассказ.

—Давай рассказывай, как казачки впервой принимали. Вдовушка аль молодуха?

Служивые, привыкшие к смачным и особенно шаловливым подробностям, встретили

поначалу рассказ Никанора с разочарованием, но это было лучше, чем слушать байки повторно.

—В конце июля зреет виноград. Чтобы уберечь его от воровства, казаки по ночам

охраняют свои наделы. День менялся с ночью. Сумерки еще не стали непроглядной тьмой. Накрапывал дождь.

Никанор видел, что его рассказ мало занимает сослуживцев, умолк.

—Что замолчал, говори, потребовали казаки.

—Так вот, тихо, накрапывает дождик. Тропинка проходила, в аккурат, у кладбища.

Оттуда слышались шорохи, кто-то кричал, стало как-то не по себе…. Сам не раз

пужал казачек ведьмами, а тут такое….

Казаки примолкли, слушали.

—Смотрю, навстречу мне, на уровне груди, движется белое пятно. Присмотрелся,

Никанор сделал паузу, взглянул на напряженные лица. Казаки, чувствуя близкую

развязку, стали торопить.

—Што же дальше-то было?

—Што, што? Огляделся-никого. Тишина-а, пятно все ближе. Когда до пятна

оставалось меньше саженя, — Никанор вошел в роль, сделал страшное лицо, — я с

перепугу выстрелил в землю. Обрез бабахнул на всю силу.

—Дальше-то што? Как с пятном?

—Пятно громко, трубно взревело, крутнулось на месте, ударило меня измазанным в

помете хвостом по лицу, стало убегать, гремя копытами.

—Кубыть черт был!?

—Молодой, а брехать, как пописанному могёшь.