Страница 47 из 63
— А ты точно знаешь, что дают зерно из семенного амбара.
—Да, я сам видел, как грузили мешки.
—Ты знаешь тех людей, что грузили мешки.
—Знаю! Дай хлеба! Ради Бога, дай кусочек хлеба.
—Я дам тебе хлеба, если все, что ты сказал мне, расскажешь в ОГПУ.
—Скажу! Скажу!
Металлический звук щеколды заставил Сабитова вздрогнуть. Он оглянулся. Прямо в его лицо смотрело дуло нагана.
Успела молнией проскочить его последняя мысль, —
—Говорила же мне Полина, чтобы не трогал Курилова.
Один за другим прогремели два выстрела.
Укоризненный голос спросил у Красина:
—Мало было хлеба, что давали тебе? Ты решил убить за него своих односельчан?
Просить о пощаде Степану Красину не пришлось. Он неуклюже ткнулся в тряпье, служившее ему постелью, а затем сполз на глиняный пол.
***
Карпо арестовали на следующий день, после приезда в село Сабитова. Его подвели к линейке, запряженной парой лошадей, усадили рядом с председателем сельсовета Паниным.
На второй линейке сидели писарь Коршунов и заведующий семенным складом. В третьей подводе лежали трупы Сабитова и Красина.
Курилов и Панин поздоровались взглядами. Карпо удовлетворенно шепнул ему:
—Хорошо, что успели дать людям зерна из расчета на один месяц. Может, выживут.
—Помоги им, Боже.
Народ быстро собирался вокруг линеек, на которых сидели арестованные. Толпа с
ропотом надвигалась на охрану.
Курилов видел, как к нему рвалась Полина, но солдаты никого не подпускали к
арестованным. Она что-то кричала, но ее слова тонули в криках колхозников. Толпа
угрожающе замкнула кольцо и стала сужать его.
Охрана ощетинилась винтовками с присоединенными к ним штыками. Защелкали
затворы.
—Стойте! Остановитесь! — Курилов стоял на линейке. Стойте! Не проливайте крови. С нами разберутся и отпустят.
—Знаем, как там разбираются!
—У них один суд. К стенке!— ты, Николаевич, наша надежда, без тебя замордуют!
Голодом заморят!
Колхозники продолжали наступать, крики становились все злобнее. Хлопнул
револьверный выстрел. Толпа качнулась и остановилась. На тачанку вскочил чекист с револьвером.
—Приготовиться к стрельбе. Стрелять по моей команде!
Толпа угрожающе молчала. Потом из ее недр вырвался вопль:
— Вот она народная власть! Отгородилась от народа штыками и творит беззаконие. Бей ее! Бей. Чекист вращал головой, ища выход. Он не был уверен, что солдаты охраны выполнят его приказ и тогда….
—Стойте! — Курилов опять остановил разъяренных колхозников, — стойте, товарищи! Сейчас может пролиться безвинная кровь. Солдаты просто выполняют приказ.
—Ради Бога, спаси нас!— горячо у самого уха Курилова шептал чекист, — тебе это
зачтется.
—Тех людей, которые отдают такие приказы, здесь нет. Не творите зла. Прощайте,
товарищи, и простите, если кого обидел сгоряча. Не поминайте лихом! Ездовой,
трогай.
Лошади заноровились, боясь идти на толпу, но люди неохотно, с недовольным
ропотом, расступились.
—Напрасно ты их прощаешь!
—Они тебя не пожалеют!
—Как мы без тебя? Хоть сразу в яму!
Лошади, увидев просвет, опасливо косясь на толпу, сразу пошли в намет. Селяне
сомкнули ряды, взглядами провожали линейки, пока они не скрылись из виду.
Женщины и дети плакали. Мужики матерно ругались:
—Отвоевали себе советскую власть!
—Теперь советуются, как голодом морить.
—Это у них хорошо получается!
—Карпо жалко, посадят за доброе дело!
—Хорошо, если посадят. Не вышло бы хуже.
—Стрельнут, чтобы другим неповадно было.
Полина, Ольга и Иван Таманский шли домой молча, будто с похорон. Тарасовна, уже не поднимающаяся с постели, запричитала, когда увидела их пасмурные лица:
—Увезли нашего соколика, его место займет смерть!
Михаил сжимал кулаки в бессильной ярости. Фрося плакала навзрыд.
На следующий день Полина с попутными подводами уехала в Сальск. Она обивала
пороги, но ей сказали, что дело безнадежное, так как он политический заключенный. А политическим нет никаких поблажек, в том числе и свиданий. Не помогли и деньги.
Чиновник из ЧК жадно смотрел на Полину, когда она предложила ему взятку, но с
сожалением сказал:
—Его дело будет рассматривать трибунал.
***
В камере тесно и душно, люди сидят на полу, угрюмо молчат. Оживление наступает тогда, когда в камеру приносят баланду. Все клянут еду, власти и все на свете. Несколько раз в день конвоиры выкрикивали фамилии арестованных и уводили.
Постепенно состав заключенных менялся, но не менялось их настроение, настроение
подавленности и обреченности. Никто не знал участи тех людей, которых уводили с
вещами. Тревожно становилось, когда открывалось несколько камер. И заключенных уводили куда-то партиями.
—Всех, кого уводят группами, уже осуждены судом,— выразил свою догадку один из
заключенных, — мне говорили люди, что на стройках нашего брата полно.
—На тот свет тоже иногда отправляют, — тяжко вздохнул его сосед.
Курилов просидел в камере до первого допроса неделю. О нем словно забыли. Сосед,
сидящий у стены, указал на освободившееся место рядом с собой: