Образ зверя

Мать попыталась защитить сына — получила звонкий удар по лицу.

— Руки! — крикнул незнакомец.

Молочница замолкла, прижала ладонь к ушибленной щеке и с ужасом уставилась на обидчика. Соседи отводили глаза, трусили. Гаврила заплакал — понял, что его маму обидели.

— Ну-ну, ты же большой мальчик, — сказал безумец. — Не плачь. Давай знакомиться!

Гаврила посмотрел на него пустыми глазами. Изо рта по небритому подбородку побежала слюна. В глазах копились слезы. Незнакомец взял его голову в ладони и приблизил к нему свое ухмыляющееся лицо.

— Меня Иса зовут, — сказал он. — Вообще-то это не мое имя, но я уже привык. А тебя как?

В глазах Гаврила блеснуло понимание. Влажные полные губы расползлись в широкой улыбке.

— Гав-ри-ла, — по слогам произнес идиот.

Иса потрепал его по щекам. Гаврила нахмурил брови, пожевал губами и произнес:

— Ты ма-му оби-дел. Пло-хой!

Иса фыркнул, подхватил серп с пола и поднялся на ноги.

— Будьте как дети! Смиренные наследуют землю! Дети — цветы жизни, и все такое прочее, — сказал он, широко расставив руки.

В этот миг несколько женщин из последних рядов вскочили и бросились к двери. Иса стрельнул взглядом, двери захлопнулись, беженки ударились в дверь и в отчаянии застучали по ней кулаками. Дверь не поддавалась, как будто снаружи ее подперли камнями.

— Куда это вы собрались? — возвысил голос Иса.

Женщины обернулись и вразнобой закричали:

— Выпусти нас! У нас дети! Мы ничего не сделали!

— Тс-с-с! — Иса приставил указательный палец к губам. — К чему весь этот шум? Я пришел вас судить. Очередь дойдет до каждого. Каждый виноват! За исключением Петра. Вот он — просто святой.

Безумец подмигнул Петру. Петр еще сильнее вжался в стену, выдавил вымученную улыбку. Поймал несколько подозрительных, недоверчивых взглядов.

Незнакомец вернулся к сцене, устало присел на нее, одна нога — на полу, другая болтается в воздухе.

— Хочу преподать урок, — начал Иса. — Урок милосердия. Вы вот тут молитесь, о чем-то просите, что-то предлагаете взамен. Но все не так устроено. Там, — Иса указал вверх, — нет ничего. Там только темнота. Такая же, как в ваших душах. Слова о доброте, братской любви — все это чушь. Вы все — жалкие лицемеры. А этот, — безумец плюнул в сторону проповедника, — просто шут гороховый. Не удивлюсь, если он потрахивает своего племянника. Вы звали кого-то, кто придет и спасет вас. Вот я и пришел. Я принес настоящее освобождение. Вы просили спасти вас? От чего? Чего вам не хватает? Вы живы, у вас есть еда, у вас есть одежда. Что вам еще нужно, вашу мать? — закричал Иса. — Я — ваше спасение! Я — это смерть.

С этими словами Иса приставил серп к лицу и улыбнулся. «Кошмар какой-то», — подумал Петр.

Несколько женщин заплакали. Петр увидел: в глазах мужчин тоже стоят слезы. Гаврила хрюкал — то ли плакал, то ли смеялся. Всюду — напряженные, бледные лица.

— Вот вам задачка, — сказал Иса громким театральным шепотом. — Я убью каждого мужчину в этом зале. Каждого! Кроме Петра, разумеется, — Иса отвесил Петру шутовской поклон. Петр сглотнул слюну. — Или же я перережу глотку Гавриле. Проявите же милосердие. У вас десять секунд. Тик-так, вашу мать.

ГЛАВА 3

I

Библиотека — большое приземистое здание с квадратными колоннами, серое, мрачное. Поверху по каменной крыше бежал когда-то богатый барельеф; время испортило его, обтесало каменные фигурки. Сейчас библиотека походила на мавзолей или гробницу, чем по сути и являлась: забытая мудрость, памятник достижений, которым нет места в изменившемся мире. Рядом стремились в головокружительную высь небоскребы, и их соседство превращало библиотеку в старую черепаху, вжавшуюся в землю, брошенную умирать в тени исполинских сосен-домов. На небольшой каменной площадке перед входом доминировал памятник древнему писателю. Хмурый бородатый старец сидел на камне в неудобной позе, напряженный, сосредоточенный предвестник беды.

— Грузите апельсины бочками, — сказал Таш.

— Братья Карамазовы, — хихикнула Таша.

Близнецы стояли у лестницы и глядели на памятник снизу вверх, кутаясь в плащ с капюшоном. Редкие в этой части Сердца пешеходы скользили по ним взглядом и в ужасе отшатывались — мало кто выносил присутствие близнецов без отвращения. Таши считали это естественным и давно привыкли. Не всякий разглядит красоту в безобразном, ровно как и наоборот.

— Я предпочитаю «Бесов».

— Потому что ты идиот.

— Как тебе не стыдно! Мы же с тобой бедные люди…

— Униженные и оскорбленные.

— Мы должны друг друга поддерживать!

— Скажи еще, что у тебя слабое сердце.