Тень

–Всё правильно говорит малый, всё верно.

Они любили замереть на краю танцпола под зажигательные ритмы Эмси. Остановиться. Она и он. Он нежно обнимал, она укладывала голову на широкое плечо и, рассыпав кудри по кителю, слушала. Слушала льющийся ритм Эмси, дыхание друга, стук своего сердца. Оно никогда не обманывало, но здесь, на краю танцпола, вырвавшись из шумной толпы оно или ещё не отдышалось или хотело что-то сказать своим торопливым стуком. Здесь. Рядом с Эрвином. Хорошо. Друзья предают уверенности, семья на Карстаке смысл жизни, а зарплата способствует желанию помечтать. Получив свои первые сто пятьдесят крон – целых сто пятьдесят – Тэра просто сияла от счастья. Целых сто пятьдесят! Треть тут же перевела родителям, ещё двадцать не пожалела, чтоб связаться с Карстаком жутко дорогой телекомуникацией. Спасибо, Торопыжка подсуетился. Его ухоженные тонкие пальцы ловко постучали по клавиатуре и подвинули в очереди, не пришлось месяц ждать сеанса связи. Короткого, всего пять минут. Пять минут радости, гордости за дочь в глазах отца, щиплющей душу слезы матери, нервно теребящей подол. Тэра так разволновалась сама, обещая найти способ перевести их на Ювенту, что тоже не удержалась от слез, а Эрвин потом кивал, выслушивал излияния и успокаивал. Тихо. Вдумчиво. Так, как будто сам когда-то прошёл через подобное, а Торопыжка... Ох уж этот Торопыжка. Он как всегда выбрал свой путь. Солнце только прокралось в спальню. Осторожно заглянуло в окно. Метнуло золотистый лучик. Замерло. Задумалось, стоит ли беспокоить? Выходной. Утро... А Торопыжка дубасит в дверь:

–Тэ, подъём, соня!

И опять одеяло ползёт на голову. И опять в руках стаканчик с вишнёвой вкуснятиной. И опять Тэра проклинает себя, срываясь со скалы вниз. Вцепившись в джойстик под дротиком. Перекрывая шум двигателей переливчатым визгом... С горящими глазами. В пропасть. Вниз. К трепещущим под обрывом кронам... И ввысь. К дортлингам, распростершим под солнцем необъятные крылья. И только дикое, протяжное «аллаи-и-и», да перья, чиркнувшие о комбинезон, приносят покой. Торопыжка знает что творит. Уверенно ведёт. На посадку возвращается неспешно, а Тэра... Тэра под брюхом дротика скользит взглядом по разноцветному лесу. По пробивающимся в трещинах скал, в расщелинах пучкам травы. Бликам утренней росы на кромках камней. Скользит по уходящему вдаль к самому горизонту такому необъятному океану. Она не летит. Нет... Она парит. Парит и чувство безграничной свободы придаёт сил. Она дома и почти счастлива. И наплевать, что снова на табло не первые. Вторые. Пусть вторые, Тэру трясёт от волнения мелкой дрожью. Кровь как будто наполнилась мелкими щекочущими пузырьками. А вечером... Вечером они с Эрвином снова поднялись на башню. Одни. Смотреть только на свой закат. И пусть все думают, что только смотреть... А утро, утро как обычно началось рано. Меридит, позёвывая, и смущенно извиняясь, подала завтрак. Вгрызаясь в хрустящий корочкой тост, Тэра даже спросила:

–Мэридит, у вас что-то случилось?

Горничная зевнула, смущенно прикрыла рот, и покосилась на восход. Призналась:

–Прежний хозяин просыпался в девять, госпожа.

Её карие глаза ещё спят, но выглядит горничная идеально. Даже полоска кружев, стягивающая волнистые волосы лежит так, будто Мэридит только отошла от зеркала, что уж говорить о шоколадном платье и таком ярком в бликах утреннего солнца переднике. Всё идеально... Всё… Но, Меридит снова зевнула и скромно потупилась:

–Простите, госпожа.

Тэра запила тост прохладным соком, хихикнула:

–Мэридит, неужели я похожа на этих напыщенных господ. Ну, посмотрите на меня... Ну, какая я к чертям госпожа?

Горничная пожала плечами. Чуть снисходительно, но за последние дни эти недоуменные, смущённые или озадаченные пожимания плеч стали какими-то дружескими. Теплыми. Мэридит стала больше улыбаться. Но не забывает, что горничная. Всегда педантично выполняет обязанности – привычка, ведь прежний хозяин был ой как строг.

Тэра улыбнулась, отставляя стакан:

–Ну, Мэридит. Ну, попробуйте. Скажите: Тэра.

–Что Вы, госпожа. Разве я смею. – И всеми силами попыталась сдержать зевок. Покраснела в теплых лучах.

Тэра расправилась с завтраком и пошла в музей. Это её способ сказать спасибо. Привычки трудно переделать, а уйти пораньше, предупредив, что вернется только вечером, значит дать возможность поспать. Ведь Мэридит наотрез отказывается просто оставлять что-то в столовой с вечера, а возвращается Тэра всегда в чистоту и порядок. Да и сами утренние прогулки радуют. Прохладный с ночи ветерок, такой редкий на Карстаке, полупустые проспекты, одинокая белая статуя в окружении алых струй. Иногда Тэра задерживается, всматривается в отражение в черном мраморе, испещренном алыми потоками. Иногда видит рядом со статуей Рубико. Оно просто приходит и молча стоит. Пару раз Тэра видела, как ласта в огромной апельсиновой перчатке скрывалась под капюшоном.

–Неужели слеза?.. Оно кого-то потеряло в той обвалившейся шахте? – осенившая мысль вдруг прибила к камням мостовой. Вспомнился и катетер под балахоном, и кружок датчика под капюшоном. – Неужели оно одно из шестнадцати выживших. Тэра замерла, кусая губу. Подойти, потревожить апельсинового гиганта она не решается, а любопытство терзает. И что? Просто уйти?.. Тэра помялась, но решила, что для расспросов не время. Шагнула назад. Пошла в музей. К своей мохнатой куколке мамонтенка.