Страница 3 из 6
– Что она жопой на этой бутылке сидела, чуть ли не до кипения довела, сучка!
– Так ведь на улице жара, – заступился я за продавщицу, – Да и я её нес под ремнем, вот и нагрелась.
– Ладно, сейчас мы её охолодим, нам спешить некуда, – Дед сменил гнев на милость. Он взял нож и быстро прямоугольником на глубину всего клинка вырезал из земли дерн. Потом ещё углубил немного землю, бережно выгреб её из ямки руками и опустил туда бутылку с водкой, а сверху придавил заготовленным для этой цели дерном, – Мать сыра земля её мигом остудит.
Я невольно бросил взгляд на ноги Антоныча: ноги ему отрезали, как раз чтобы только можно было сидеть на табуретке – выше просто уже было резать некуда. Штанины были аккуратно подвернуты возле культяшек и заправлены сзади под ремень брюк, а на сгибах с наружной стороны ещё прищеплены канцелярскими скрепками. Неприятное это было зрелище, вплоть до какого-то душевного содрогания. Антоныч поймал мой взгляд и грустно улыбнулся:
– Интересуешься, где я свои ноги оставил?
– Я знаю, танк по ним проехал.
– Дурак ты, братец! У нас если война, то непременно танк. Народ всегда так, чего не знает, то сам додумает. Ну, сам посуди, если бы я под танк или под самоходку попал разве я бы пил сейчас с тобой водку? Меня бы уже давно бы карки склевали. А по ногам мне проехала, скорее всего, санитарная телега и я так, думаю, что наша, когда раненных забирали… Ясное дело, не со зла, торопились санитары, и где там бедному возчику было маневрировать на своей лошаденке, когда на этом поле нас лежало, как картошки в урожайный год. Эх, жизнь! – Он задумчиво посмотрел в синеву летнего неба, поверх макушек яблони, мимо березовой рощи, куда-то туда за горизонт, куда позолоченные солнцем неспешно и лениво плыли пышные облака, будто попытался в очередной раз что-то там увидеть, затем закрыл лицо ладонью, погрузившись во тьму, но тьма не дала ему ответа, – Ничего не помню! Помню только, что взлетел я в небо, выбила у меня какая-то сила землю из-под ног, а дальше – тьма, неземная, могильная. Очнулся, лежу я на бетонном полу, грязный, обоссаный, в голове малиновый перезвон, полный рот земли, а к ушам словно мне кто по огромной подушке приложил. Рядом со мной люди говорят, а я их не слышу – тонут их голоса, не могут они ко мне пробиться и гул в голове: бум! Бум! А голова болит, мочи нет! Перевернулся ничком, приложил лоб к бетонному полу – прохладно, забылся, опять заснул. А сон-то, братец ты мой нездоровый, лихорадит меня всего, трясет, а из ног у меня будто кто жилы тянет, подцепил клещами и тянет, тянет миллиметр за миллиметром.
Очнулся вновь, осмотрелся. Деревенская СТО, что-то, вроде нашего гаража: яма смотровая, лебедка над ней, по бокам верстаки стоят, сварочный аппарат, ржавая наковальня, на полу электроды валяются, болты, гайки. Сверху в крышу, видно, снаряд попал – кусок неба проглянул, и солнце светит, ласковое, летнее. Под потолком на бетонной балке гнездо голубиное, сизарь что-то своей голубке рассказывает, и ласточки носятся, как молнии, тоже гнезд по углам налепили – деток выхаживают. Течет неспешно их птичья жизнь и война для них не война, а так – людская блажь. Поднял я с земли электрод, нашел в кармане старую «подшивку», намотал на её прут и выковырнул кровь из ушей – стал немного слышать, что люди говорят.
Было нас в этом гараже человек сорок, узнал даже двух свои однополчан – Славку Лазарева и Митьку Полежаева – подошли они ко мне:
– Мы, – говорят, – думали, что ты уже того и не очнешься никогда. Всю ночь зубами скрипел да по полу метался.
– Братцы родненькие, гляньте, ради Христа, что у меня с ногами – не могу, болят, сил нет.
А что у меня с ногами?! Переломанные они в труху и так опухли, что сапоги кирзовые по швам трещат, того гляди, лопнут – их теперь и не снимешь, только резать – вот как разнесло. Посмотрели они, переглянулись, ничего мне не сказали. Я и сам не дурак – все понял. А там и понимать нечего – плохо мое дело, если немцы узнают, что я недужный – выволокут меня под руки за гараж и пристрелят, как собаку, вот и вся недолга. Ясное дело, никто меня выхаживать не будет. Одно мне не понятно, зачем меня вообще-то они в плен брали, чего там, на поле, не пристрелили? Тут ведь, братец, вот какое дело получилось, что собирали нас по полю обыкновенные вояки – такое же, как и мы – пушечное мясо, а это тебе ни какой-нибудь карательный отряд или СС, глупая солдатня, которая всяким там конвойным штучкам-дрючкам не обучена. Мало того, что они даже ремни нам оставили, красноармейская книжка и та в кармане лежит, видно, так решили – подойдут «специалисты», пусть и разбираются с пленными, а их дело – воевать. Дергали они по паре человек на хозработы, котлы мыть, да уборную у начальника чистить. Заходил в гараж утер с двумя автоматчиками и тыкал пальцем в первых попавшихся: «Арбайтен!» Никогда его, суку, не забуду, длинный, худой, ну есть, вылитый глист, на носу очки с сантиметровыми линзами. Те брали бочку двухсотлитровую (пожарную) намертво приваренную к железной двухосной тачке, лопаты совковые и начинали убираться, сначала у начальника, а потом и у нас в гараже – там народ тоже все по углам присрал – в уборную-то нас не водили.