Страница 2 из 6
Иной читатель, знаю, фыркнет: «Нашел чем умиляться! Тоже мне бином Ньютона!» Оно, может, и нечем, да и некем. Но попробуйте создать все это в условиях не машиностроительного завода, когда все под рукой: и токари, и фрезеровщики, и кладовщики с инструментом, а в глухой деревне Одоевского района, где лошади подковывались в последний раз в эпоху Иосифа Виссарионовича, где за каждым болтом набегаешься вдоволь к токарю-забулдыге с литрами и полулитрами и тогда вы поймете и оцените значимость «передвижного парка» Антоныча.
– А теперь, братец мой, поверни эту коляску к лесу передом ко мне задом – будем её раскулачивать, – я так и сделал. Дед принялся рыться в «багажном отсеке», перебирая в руках бруски, отвертки, стамески, ремни, цепи, – Черт, куда же я его дел?! А! Вот он, родимый, в футляре из-под очков, – приподняв бархотку футляра, Антонович извлек оттуда сложенный вчетверо червонец и обрадовался, – Цел родимый! Чтоб ему вновь ко мне вернуться! Слушай, уважь инвалида, сходи в магазин, купи бутылку водки – просит душа моя праздника: посидим, выпьем! Закуску не бери, у меня тормозок нетронутый – свадьбу сыграть можно, лучше пивка возьми, если есть.
И тут я впервые заметил, что взгляд у Антоныча чисто детский. Сам весь, как столетний дуб и узловат и морщинист, крученный перекрученный жизнью: спина широкая, старая стиранная-перестиранная рубаха какого-то непонятного зеленого цвета белым-бела от пота, грудь поросла до самого подбородка седыми волосами, а глаза – чистого небесно-голубого света, будто бы и не было ничего этого: ни войны, ни плена, ни самой жизни. И подумалось мне, вот откажи я ему, сошлись на занятость, на усталость и брызнут из этих чудных глаз такие слезы обиды, что прожгут мне насквозь душу и вовек будет мне не отмолить и не забыть этого. Да и сам Антонович даже и не предполагал отказа, а улыбался лучисто, скалясь во весь рот, как самому закадычному другу:
– Иди только по огородам, по картошке, мимо Тимошкиного сарая и обратно возвращайся также – я буду тебя вон под той «китайкой» ждать. Шурку боюсь! Вот ведьма с хвостом – ей бы в НКВД работать, рассекретит даже португальского шпиона. Но её тоже понять можно, и так наливает она мне каждый день в обед, как с покоса ворочусь пару стопок, после вечернего покоса – три, а мне больше нельзя – забалую, сам знаешь. Эх, жизнь! Шурка – девка домовитая, но, что с неё возьмешь? Баба – она и есть баба! С ней не поговорить, а водка без разговора, как варенье без чая – сухомятка. Беги, голубь, чай ноги у тебя свои – вольные.
Пива в магазине не было и скучающая продавщица, играющаяся со счетами, взад-вперед без всякой мысли гоняющая деревянные костяшки по проволочному насесту, как-то неохотно опустила мне бутылку водки. Хотела было заартачиться, но нарастающая духота летнего дня и природная лень и этого не позволили ей сделать. Она лишь скучно зевнула, поставив мне на весы бутылку «сибирской»:
– Дверь за собой закрой – мухи с улицы летят, – и кивнула на «лианы» свисающие с потолка магазина липкой бумаги, сплошь усеянные трупами мух.
Китайка, под которой мы с Антонычем должны были встретиться, была мне хорошо знакома, сколько раз я угощался её рубиновыми яблочками – кисло-сладкими и терпкими, как дорогое выдержанное вино. Сейчас её бледно-зеленые плоды терялись в густой зелени дерева, но ближе к сентябрю, она вспыхнет, зардеет и наклонит свои ветви долу, а поздней осенью, когда весь сад облетит и осыплется и плодами и листьями – она, как царица сада, до самых морозов будет гореть огнем. Потом сад заметет снегом, но мелкие, уже убитые морозом, сморщенные яблочки будут висеть на ветках, чуть ли не до новых листьев. Удивительное дерево. А какое варенье из неё получалось, если каждое яблочко сорвать с плодоножкой и сварить в сахарном сиропе.
Я почти вплотную подошел к китайке, но Антоныча так и не увидел, уж было решил, что он назначил мне встречу возле другой китайки – золотой и только обойдя дерево по кругу, заметил багажник каталки, спрятанный в густой листве. Сам старик лежал на спине в густой траве, надвинув на глаза кепку, подложив правую руку под голову, а левую положив на сердце. Его застиранная рубаха цвета хаки в бледно-серых разводах от пота невольно играла роль камуфляжа, сливая тело с луговым разнотравьем. Казалось, что он спал, грудь вздымалась высоко и ровно, но заслышав мои шаги, он слегка приподнял голову и убрал кепку с глаз:
– Скоро ты вернулся, а я только-только управился: пока доехал, да рыбу твою крапивой перестелил – жара и глазом не успеешь моргнуть, как изгадится. Закусь я уже разложил и стакан квасом сполоснул. Ты запиваешь? – Антоныч кивнул на трехлитровый алюминиевый термос, который раньше был у каждого механизатора.