Страница 130 из 214
Лис крепче прижал дочь к себе, посмотрел на нее тревожно, озабоченно.
- Детка! - с беспокойством шепнул он и легонько потряс ее за плечи. Что ты, детка? - спросил он. И уже требовательно, с оттенком привычного презренья: - Ну, что еще?
- Да ничего, папочка! - возразила Руфь, и в тихом смущенном голоске зазвучало отчаяние. - Ничего такого! - Она чуть изогнулась, стараясь вырваться. Лис неохотно разжал руки. Все так же не глядя на отца, девочка поспешно улизнула на свое место и с подавленным смешком заключила: - Ты такой смешно-ой!
Лис опять сел и все глядел на дочь строго, серьезно, с тревожной заботой и с толикой презрения. Она метнула в него испуганный взгляд и низко наклонилась над тарелкой.
- Что-нибудь случилось? - тихо спросил Лис.
- Да ничего не случилось! - с сердитым смешком возразила девочка. - С чего ты взял? Нет, правда, пап, ты такой стра-ан-ный!
- Так что же? - терпеливо, покорно настаивал Лис.
- Да ничего! Я ж тебе говорю - ни-че-го! Я ж тебе первее всего так сказала!
Все дети Лиса говорили "первее всего" вместо "прежде", и "главнее всего" вместо "важно", и "длиннее всего" вместо "долго". Почему, неизвестно. Это, видно, семейное: так говорили не только дети Лиса, но и все их двоюродные братья и сестры с отцовской стороны. Можно подумать, будто многие поколения семьи этой жили обособленно, в изгнании на каком-то затерянном острове, оторванные от всего мира, и от дедов к внукам передавалось некое забытое наречие, на котором говорили их предки триста лет назад. К тому же они слегка растягивали слова, но не томно, как на далеком Юге, а как-то недовольно, устало и ворчливо, словно уже не надеялись, что Лис - или любой другой - поймет простые истины, которые ясны сами по себе и которые надо бы понимать безо всяких объяснений. Итак:
- Да ничего, папочка! Я ж тебе первее всего сказала!
- Так что же все-таки, детка? - настаивал Лис. - Почему ты такая? - И он выразительно повесил голову.
- Да какая такая? - возразила девочка. - Ох, папочка, ну честное слово... - Она судорожно глотнула, выдавила из себя смешок и отвела глаза. - Я прямо не знаю, про что ты.
Порция внесла дымящуюся овсяную кашу и поставила перед ней.
- Доброе утро, Порция, - застенчиво сказала Руфь, опустила голову и принялась торопливо есть.
Лис по-прежнему глядел на нее строго, серьезно, с тревогой. А девочка вдруг подняла глаза и отложила ложку.
- Ну, пап, чего ты?
- Эти негодяи опять сегодня придут? - спросил Лис.
- Ох, папа, какие еще негодяя?.. Ну, честное слово!
Она поерзала на стуле, судорожно глотнула, хотела было засмеяться, схватила ложку, принялась было есть - и опять отложила ложку.
- Негодяи, которых вы... вы, жен-щи-ны... - он с насмешливой почтительностью склонил голову, - привели, чтобы разрушить мой очаг.
- Да ты про кого? - Девочка озиралась, как затравленный зверек: куда бы спрятаться? - Я не понимаю, о ком ты?
- Я о молодчиках, которые отделывают квартиры, - сказал Лис. - О тех... - тут в голосе его зазвучало непередаваемое пренебреженье, - которых вы и ваша мать привели, чтобы погубить этот дом.
- А я-то при чем! - возразила девочка. - Ох, папочка, ты такой... - Она не договорила, поерзала на стуле и со смешком отвернулась.
- Итак... какой? - негромко, хрипло, презрительно спросил Лис.
- Ой, ну я не знаю... такой... такой стра-анный! Ты говоришь так смешно!
- Вы, женщины, - продолжал Лис, - решили вы, когда наконец я обрету в своем доме хоть немного покоя?
- По-ко-о-я?.. Да разве я виновата? Если ты против маляров, почему ж ты не скажешь маме?
- Потому... - Лис подчеркнуто, насмешливо склонил голову, - потому что... со мной... не считаются! Я всего лишь... старый... серый... мул... среди шести женщин... и для меня, разумеется, все сойдет!
- Да чем же мы виноваты? Мы не сделали тебе ничего плохого! Почему ты так говоришь, будто тебя обижа-а-ют?.. Ох, папочка, ну честное слово!
Девочка отчаянно заерзала, хотела было засмеяться, отвернулась и снова наклонилась к самой тарелке.
Лис сидит, откинувшись в кресле, сжимая одной рукой подлокотник - он углублен в себя, отрешен, весь его облик красноречивей всяких слов говорит о глубоком, безнадежном терпении, - и еще с минуту серьезно разглядывает девочку. Потом сует руку в карман, вытаскивает часы, смотрит на них, снова бросает взгляд на Руфь и качает головой - воплощенный строгий упрек и молчаливое обвинение.
Дочь испуганно вскинула голову, положила ложку, тихонько ахнула.
- Ну что? Чего ты качаешь голово-о-ой? Что еще?
- Мама встала?
- Ну, откуда мне зна-ать?
- А твои сестры встали?
- Ну, па-а-па, я же не зна-аю.
- Ты рано легла спать?
- Д-да-а, - недовольно тянет девочка.
- А твои сестры в котором часу легли?
- Ну откуда же мне зна-ать! Ты их са-ам спроси!
Лис опять смотрит на часы, на дочь и снова качает головой.
- Женщины! - тихо говорит он и сует часы в карман.
Руфь наконец отставила кашу, больше ей не хочется. Тихонько слезла со стула и, глядя в сторону, пытается проскользнуть мимо отца и - вон из комнаты. Лис быстро встал, поймал ее и негромко, торопливо и встревоженно спрашивает:
- Куда ты, детка?
- Ну, в шко-о-лу же!
- Нет, детка, сперва надо позавтракать!
- Ну, я пое-е-ла!
- Нет! - чуть слышно, нетерпеливо возражает Лис.
- Ну, я поела, сколько могла-а!
- Ничего ты не ела! - тихонько, пренебрежительно возражает Лис.
- Ну, я больше не хочу! - говорит она, оглядывается по сторонам, точно загнанный зверек, и пытается выскользнуть из его рук. - Ну, пап, пусти, я опозда-аю!
- Что ж, значит, опоздаешь! - тихонько, пренебрежительно говорит великий блюститель времени и порядка. - Сядь и поешь! - подчеркивая каждое слово кивком, непреклонно заявляет он.
- Не могу-у я! У меня доклад.
- Что у тебя?
- Зачетный докла-ад... у мисс Аллен... урок в девять.
- А... понимаю, - медленно произносит Лис. И тихонько, едва слышно прибавляет: - Об... об Уитмене?
- Ну, да-а.
- А... а книжку, которую я тебе дал, прочла? Где военный дневник и заметки?
- Да-а.
- Поразительно! - почти шепотом говорит Лис. - Поразительно, правда? Кажется, будто сам присутствуешь при этом, правда? Он... он так во все это вжился... можно подумать, будто это все он сам... будто все это происходит с ним самим!