Страница 129 из 214
- Это еще что?
В прихожей ослепительный малиновый ковер, а ведь вчера лежал голубой, стены - молочно-белые, а ведь вчера были зеленые, одна стена просверлена, и к ней прислонено большущее зеркало - его еще не успели укрепить, а вчера тут никакого зеркала не было и в помине.
Лис шагает по узкому коридору, мимо кухни, через гардеробную, здесь тоже его обдает свежей краской - и входит в комнату, которой прежде не пользовались.
- Господи, это еще что?
Комнатка преображена в "уютный кабинетик". Не нужны ему никакие уютные кабинетики, ничего подобного он не потерпит! Стены покрашены, повешены книжные полки, поставлены лампа и кресла, любимые его книги переселены сверху, с привычных мест (Лис застонал) - теперь ничего не найдешь!
Выходя, Лис стукается головой о низкую притолоку, снова проходит узким коридором, и вот, наконец, он в столовой. Садится, во главе длинного стола (при шести женщинах как не быть длинному столу), смотрит на стакан апельсинового сока у себя на тарелке, не пьет, не притрагивается к нему, просто сидит и терпеливо, в покорном унынии ждет.
Входит Порция, полная мулатка лет пятидесяти, в лице ее совсем немного желтизны, она почти белая. Вошла, остановилась, глядит на неподвижно сидящего Лиса и застенчиво хихикает. Лис медленно обернулся, ухватился за лацканы пиджака и смотрит на нее в полнейшем недоумении. Хихикая, она застенчиво опустила веки и пухлыми растопыренными пальцами прикрыла толстые губы. Лис смотрит на нее в упор, словно за пухлой рукой с растопыренными пальцами пытается разглядеть лицо, потом с безнадежностью в глазах говорит медленно, замогильным голосом:
- Фруктовый салат.
А Порция в ответ, с тревогой:
- Что ж вы сок не пьете, мистер Эдвардс? Иль он вам не по вкусу?
- Фруктовый салат, - ровным голосом повторяет Лис.
- Что ж вы все кушаете этот фруктовый салат, мистер Эдвардс? На что вам сдалась эта консерва, мы ж вам апельсинчики выжимаем, свеженькие.
- Фруктовый салат, - скорбно, с безграничной покорностью отзывается Лис.
Порция ворча удаляется, но через минуту фруктовый салат уже перед ним на столе. Лис ест, потом оглядывается, поднимает глаза на Порцию и с той же безнадежной покорностью в голосе негромко, хрипло говорит:
- Это... все?
- Да что вы, сэр, мистер Эдвардс? - откликается Порций. - Кушайте на здоровье, чего пожелаете, только словечко скажите. Мы ж не знаем, чего вы прикажете. Прошлый месяц вы каждое утро приказывали рыбу... желаете опять рыбу?
- Грудку цесарки, - ровным голосом произносит Лис.
- Что это вы, мистер Эдвардс! - ахает Порция. - Как так, на завтрак грудку цесарки?
- Да. - Лис терпелив и настойчив.
- Как можно, мистер Эдвардс! - возражает Порция. - И вовсе вам не надо грудку цесарки на завтрак!
- Нет, надо, - с прежней безнадежностью говорит Лис.
И смотрит на нее в упор, глаза - точно море, подернутое дымкой, в лице, как всегда, гордость, и презренье, и терпеливая, стойкая горечь - весь его облик словно говорит: "Мужчина рождается от женщины, и рождается он для скорби".
- Мистер Эдвардс, - уговаривает Порция, - да где ж это видано, на завтрак - грудку цесарки! На завтрак кушают яичницу с грудинкой, а то поджаренный хлеб с беконом, вон что на завтрак полагается.
Лис по-прежнему смотрит на нее в упор.
- Грудку цесарки, - устало и все так же неумолимо твердит он.
- Т-так в-ведь, мистер Эдвардс, - уже в полном отчаянии заикается Порция. - Нет же у нас грудки цесарки.
- Позавчера вечером была, - говорит Лис.
- Ну да, сэр, ну да! - чуть не со слезами соглашается Порция. - А вся вышла! Мы ее всю съели!.. И потом, вы ж две недели каждый вечер ее кушали, вот миссис Эдвардс и сказала, хватит вам... она говорит, детям надоело, говорит - готовьте что другое!.. А если б вы сказали, мол, желаю на завтрак грудку цесарки, мы б вам приготовили. Так ведь вы сроду не скажете, мистер Эдвардс. - Порция вот-вот заплачет в голос. - Вы сроду не говорите, чего вам охота... вот мы и не знаем. То весь месяц вам каждый день охота на завтрак куриное пюре... А потом пожелали тресковые тефтели, и долго-долго так было, все тефтели да тефтели... А теперь вот грудка цесарки, - Порция чуть ли не рыдает, - а у нас ее нету, мистер Эдвардс. Сроду вы не скажете, чего вам охота. У нас и ветчина есть, и яйца... и бекон есть, и...
- Ну, ладно, - устало говорит Лис, - принесите, что есть... все равно что.
Он отворачивается, исполненный терпеливого презренья, непреходящей безнадежной горечи - и ему подают яйца. Лис с наслаждением их уплетает, потом принимается за поджаренный хлеб - съедает три хрустящих, намазанных маслом ломтика и выпивает две чашки горячего крепкого кофе.
В половине девятого в столовую что-то входит - быстро и бесшумно, как солнечный луч. Это четырнадцатилетняя девочка, существо на редкость миловидное, четвертая дочь Лиса, по имени Руфь. Она - Лис в миниатюре: маленькая, грациозная, как птичка, складненькая, точно какой-то прекрасный зверек. В точности той же лепки и так же посажена небольшая головка, темно-русые гладкие волосы, лицо словно прозрачная слоновая кость, черты его, тонкие и выразительные, те же, что у Лиса, но преображены женственностью, - в этом нежном точеном лице изящество изысканнейшей камеи.
И при этом мучительная, сродни страху, застенчивость. Девочка вошла неслышно, пугливо, затаив дыхание, голова опущена, руки бессильно повисли, глаза в пол. Видно было, что пройти мимо отца, заговорить с ним для нее сущая пытка; она проскользнула бочком, словно надеялась остаться незамеченной. Не поднимая глаз, робким тихим голоском вымолвила:
- Доброе утро, папочка.
И уже готова была укрыться на своем месте за столом, но Лис вскинул глаза, вздрогнул, вскочил, обнял ее и поцеловал. В ответ она быстро поцеловала его, но глаза поднять так и не осмелилась.
Лицо Лиса озарилось бесконечной нежностью.
- Доброе утро, детка, - негромко, глуховатым, чуть хриплым голосом сказал он.
По-прежнему не глядя на него, оробевшая, растерянная девочка попыталась высвободиться, и все же ясно было, как любит она отца. Сердце у нее стучало, как молот, глаза метались, точно у испуганного птенца, ей хотелось провалиться сквозь землю, стремглав выбежать из столовой, обратиться в тень - что угодно, что угодно, лишь бы стать совсем незаметной, чтоб никто ее не видел, не обращал на нее внимания, и главное - не заговаривал с нею! И она трепетала в отцовских объятиях, точно голубка, попавшая в силки, пыталась вырваться, и так остры были ее мученья, что больно было смотреть, страшно каким-то неверным шагом еще усилить смущенье и отчаянную робость этого перепуганного ребенка.