Страница 78 из 82
И Галя говорит:
- Не вкладывай душу в вещи.
Значит, и она умеет быть безжалостной.
* * *
В день, когда мне исполнилось тридцать четыре, я, встав поутру, нашел на столе стихи. Они были очень длинные, но я до сих пор помню такие строки:
Кто был учителем, тот даже в час последний
И молодость и юность сохранит.
И в множестве сердец, им возвращенных к жизни,
Он после смерти все же будет жить.
- Кто же это в день моего рождения поминает мне про час последний?
Галя в ответ рассмеялась:
- Это Витя сочинил. Очень старался. Уж ты не огорчай его.
- Гм... Ладно, не буду огорчать. Только что это его потянуло на поэзию?
Это был первый стихотворный опыт Виктора, и огорчать его я не собирался. Стихи, конечно, были нелепые; чудак, все снова поминал о быстротечности человеческой жизни, что к случаю не очень подходило, а все-таки он помнил о моем дне и хотел сделать мне приятное, и вот это, по правде говоря, мне и в самом деле было приятно.
- Он собирается нынче в Старопевск. У меня есть для него куча всяких поручений.
- А он не перепутает, если куча?
- Ну что ты, не знаешь его? Он - сама аккуратность.
Через полчаса Виктор стучался ко мне в кабинет.
Он стоял передо мной в хорошо выглаженном костюме с яркой капелькой нашего значка на отвороте. Я оглядел его с удовольствием и гордостью. Он возмужал и вырос за последний год, смуглый загар покрывал щеки.
- Документы подавать? - спросил я.
Он вздохнул глубоко и радостно.
- Документы! Даже подумать страшно!
Во всем его облике была та смесь юношеского и детского, когда не знаешь, сказать человеку "вы" или "ты", - он и мальчишка, и взрослый, и уж конечно изо всех сил старается казаться повзрослее.
- Ну, в добрый час.
Он пошел к двери. Я окликнул его:
- Да, спасибо за стихи.
Он повернул ко мне вспыхнувшее от удовольствия лицо, и я понял, что он нетерпеливо ждал этих слов.
- Ты, брат, не ошибся ли призванием? - сказал я. - Может, в литературный институт пойдешь? Степан говорит, в Москве есть такой, выпускает писателей.
- А Искра думает, там прямо так и выучивают на писаря? - насмешливо спросил Виктор и прибавил весело, уверенно: - Нет, нет, Семен Афанасьевич! Да здравствует химия!
- Ну иди. Добрый час, добрый путь!
...Он должен был возвратиться на другой день к вечеру, и я рассердился, когда мы легли спать, так и не дождавшись его. Задержали в институте? Приемная комиссия потребовала еще каких-нибудь документов? И это могло быть. Но почему-то мне казалось, что это небрежность: парень почувствовал себя самостоятельным и уже не очень считается с правилами дома, который он скоро покинет.
Галя боялась, не случилось ли с ним чего. Я заспорил. К городскому движению Виктор привык, вырос в Старопевске - как-никак областной центр. Ну, чему с ним случиться?
Но он не вернулся и на третий день, и на четвертый. Тогда и меня, как Галю, обуяла тревога. Послали в Старопевск Витязя. Он вернулся к вечеру и доложил, что Якушев к тетке своей даже не заглянул, но документы в институт подал.
Где же он?
Я поехал в Старопевск сам. В институте секретарь приемной комиссии молоденькая девушка - вспомнила Виктора:
- Да, да. В сером костюме. Сероглазый такой. И еще значок у него красненький кружочек. Нет, ничего такого не заметила. Здоров был, веселый. Он же из детдома где-то под Криничанском, верно? Ну как же, очень хорошо помню.
Я объездил все морги. До сих пор не могу забыть того чувства облегчения и боли, с каким я заглядывал в чужие мертвые лица: не он... не он...
Ниаких следов я найти не мог. Мы подняли на ноги весь дом.
- Я ему дала папины часы, просила починить, - вспомнила Галя. - Может, справиться в часовых мастерских?
Объездили и часовые мастерские. Безуспешно.
Что могло случиться? В Старопевске он был. Подал заявление. За порогом института след обрывался.
Мы прожили в испепеляющей тревоге еще два дня. На исходе этого шестого дня меня вызвали в Криничанск, в районное отделение милиции. Я помчался. В вагоне я сидел у окна, и казалось, совсем рядом катился по небу огненный шар заходящего солнца. Катился, как огромное колесо. Я глядел на него, стараясь ни о чем не думать.
В милицию я не вошел - ворвался, и первый, кого я увидел, был Виктор.
Он сидел совершенно так же, как когда-то у печки когда приезжал Нариманов и на собрании был разговор о письме в газету: обмякший, глаза опущены, голова ушла в плечи.
- Ваш? - спросили меня.
- Да.
- Его задержали, когда он оценивал в ломбарде золотые часы. Поглядите-ка - ваши?
- Мои. Я их дал ему. Подарил... - выдавил я сквозь зубы.
Нас отпустили. Мы вышли из милиции. Я шел очень быстро, он почти бежал следом. Я слышал за плечом его прерывистое дыхание. Потом вдруг он схватил меня за рукав:
- Семен Афанасьевич... простите... Я только заложить, на время... честное слово... Семен Афанасьевич!
- Оставь. - Я вырвал руку. - Уходи. Ты свободен, езжай в Старопевск. Твои вещи мы отошлем. Уходи, - повторил я, обернувшись. - У-хо-ди! Не ходи за мной. Слышишь?
Он остановился, а я еще ускорил шаг.
Никогда больше, ни до, ни после, не испытывал я такой неодолимой душевной тошноты. Все предшествующие дни, волнение, тревога и вот эти последние минуты, разговор в милиции - все слилось в подступающий к горлу клубок. Я едва помнил, что делаю. "Уходи!" -сказал я, и он не посмел ослушаться, а я пошел, не глядя, не оборачиваясь.
Часы... Неужели? Какая малость! Неужели же этот золотой кружок перевесил все, что было пережито, все, что связывало его с нами, с нашим домом? "Не вкладывай душу в вещи", - сказала однажды Галя. Это было, когда Митя раздавал ребятам наши значки. Часы... И разве Галя преследовала какую-то воспитательную цель? Да нет же! Дала часы, как дала бы Мите, Искре, Лиде, как дала бы брату или сыну - почини, мол, если будет с руки. А он что сделал?..
Даже в ту минуту я не думал, что он собирался украсть часы. Наверно, правда хотел заложить, потом выкупить... или' все-таки соврал бы, что у него их украли? Не знаю. Да разве в этом дело?..
Что же? Мы, взрослые люди, перестали видеть, понимать кого растим? Где же, где я ошибся с тобой? Или не надо было прикрывать тебя тогда, после встречи в вагоне? Тогда ты был еще совсем мальчишка. Может, тогда соскребли бы коросту с твоей души общим гневом и осуждением? И вот сейчac... не я ли виноват во всем? "Ищи причину в себе", - говорил Василий Борисович... Я искал ее и не знал, где оступился. Я доверял ему, мне казалось - я лечу доверием, а он обманывал снова и снова. Казалось, он уже выпрямился, он такой, как все, не без слабостей, конечно, но человек. И вот... Он выходит в жизнь - с чем же мы его выпускаем?