Страница 47 из 82
Я чуть было не спросил, кого это он хочет одарить, но спохватился и сказал бодро:
- Очень красивая вещь!
К чаю Анюта нашла у своего прибора этот воротничок и сборник рассказов Житкова. И вдруг вошел Сизов, держа в руках... щенка!
- Семен Афанасьевич, - сказал он накануне, - можно, я схожу домой?
Он впервые отпрашивался домой, с тех пор как жил у нас.
- Захвати с собой кого-нибудь из ребят, познакомь с бабушкой и тетей, посоветовал я.
Я знал: если он пойдет не один, то поостережется дерзить своим.
Галя очень взволновалась, заставила переодеться, проверила, чист ли носовой платок, оглядела Славу напоследок, и он пошел вместе с Горошко и Литвиненко. Лева вернулся потрясенный приемом - тем, как дома обрадовались Славе, а главное, угощением: "Вот такие маленькие-маленькие печеньица, а положишь в рот - тают!" Я уж старался не думать о том, сколько он там уплел этих маленьких-маленьких печеньиц... Горошко притащил небольшой деревянный ящик, Слава - щенка. Вот зачем он ходил домой!
Куда девалась Анютина сдержанность! Она улыбнулась, она взяла щенка на руки и, глядя на Сизова сияющими глазами сказала низким взволнованным голосом:
- Спасибо, большое спасибо!
Потом повернулась к Искре:
- И тебе спасибо! И всем-всем спасибо... - Губы ее дрожали, но она не заплакала, а, глотнув, повторила еще тише: - Большое спасибо!
Щенок был толстый, неуклюжий и, как вскоре выяснилось жаден и глуп. Ему накладывали еду в миску, он погружал в нее голову и так торопился и чавкал, что больше расплескивал, чем съедал. Как бы ни был сыт, он не мог равнодушно смотреть, когда ел Огурчик, и торопливо ковылял к его миске. Огурчик всякий раз уступал ему и глядел снисходительно словно говоря: "Глупый ты, глупый". Щенок жадно, со свистом втягивал всякую еду и прямо на глазах раздувался, как шар. И хоть имя Шарик вполне шло к нему, ребята быстро прозвали его Упырем. Они тормошили его, безуспешно учили давать лапу, однако ни в чьем сердце он не занял места Огурчика. И в Анютином тоже.
К Сизову Анюта относилась хорошо - видно, с ним прочно связано было воспоминание о том милом ей дне. Она ведь не видела его неуклюже моющим полы и отлынивающим от прополки, не читала в сводках о его лени и грубости словом, она еще не видела его во всей красе. Был, правда, в самом начале этот роковой вопрос в классе - можно ли поднять не руку, а ногу - и душ иронических похвал... Но больше за эти месяцы при ней ничего такого не случалось.
"Неужели произойдет такое волшебное превращение и он станет другим? думал я. - И совершит чудо ничего о том не знающая девочка - совершит просто потому, что она существует, на свете?"
И вместе с Зиной я готов был радоваться тому, что нахалы робеют, когда влюбляются.
* * *
- У меня к вам сложный разговор, Семен Афанасьевич.
- Садитесь, пожалуйста, Ольга Алексеевна, я слушаю вас.
- Может быть, походим по саду?
Ольга Алексеевна пришла в необычный час - идут занятия в первой смене. Должно быть, у нее нет уроков, а разговор и в самом деле предстоит сложный, если она сама пришла, не прислала записку, не дождалась меня - я ведь в школе бываю часто.
Накидываю на плечи пальто, и мы выходим в сад. Тут очень тихо. Вот скамья меж двух яблонь, ветви их сгибаются под тяжестью снега. Можно смахнуть снежный пуховик с скамьи и сесть, но Ольга Алексеевна идет все дальше.
Мне неспокойно, я вижу: она очень встревожена - и жду.
- Семен Афанасьевич... Вы ведь знаете, школьная он библиотека на мне... Так вот, неприятная такая вещь: у меня стали пропадать книги. Ну, вы знаете, мы не бог весть как богаты. Однако библиотеку собирали с любовью. Есть книжка с автографами. Нам Пантелеев прислал "Республику Шкид" с0 своей надписью - в ответ на мое письмо. Ну и еще кое-что. Так вот... некоторых из этих книг нету.
Я молчу: пусть выскажется до конца. Наверно, она в любом случае поделилась бы со мною своим огорчением. Но сейчас, хотя ничего такого не сказано, я уже почти знаю - это касается нас, нашего дома.
Она, видно, надеялась, что я помогу ей договорить. Она смотрит на меня вопросительно. Но я жду. Жду и молчу.
- Семен Афанасьевич! - говорит она быстро, отчетливо, без прежних заминок. - Мне очень не хочется вас огорчать, но я думаю... я боюсь... я почти уверена... Одним словом, я подозреваю Якушева.
Ждал я этого имени? Не знаю!
- Какие у вас основания?
- Книги стали пропадать с его приходом. Прежде, когда его не было в библиотечном кружке, книги не пропадали. Конечно, совпадения бывают... И так не хочется думать...
Она ни в чем не виновата. Она не могла не сказать мне о своих подозрениях. Кому же, если не мне? Спасибо еще, что не пошла сначала к Якову Никаноровичу. Но до чего мне сейчас неприятно ее лицо, ее голос!
- Я разберусь, - говорю я после тягостного молчания.
- Я понимаю, что очень огорчила вас. Но ведь я должна была сказать вам, верно?
Вижу - она все поняла. И с облегчением, оттого что неприязнь мою смывает ее прямой взгляд, говорю ей от всего сердца:
- Спасибо, Ольга Алексеевна. Постараюсь разобраться. И сделаю это осторожно.
Трудно было мне дождаться возвращения ребят из школы. Давно уже я не испытывал такой тревоги. Если б не тот случай в вагоне, я бы и слушать не стал. Ведь Виктор все время со мной, с нами. Он такой же, как все, - учится, работает, смеется, как все. Скупость? Да, это есть. Но скупость - не воровство. А тот давний случай... Мало ли что было! Было - и прошло. Почему я сразу не сказал Ольге Алексеевне: "Непраавда, Витя тут ни при чем"? Есть доверие, при котором свидеетели не нужны, доверие, которое не задумывается. Ведь если бы она сказала мне это о Мите, о Лире, об Искре, о Лиде - да почти о любом из моих ребят, я, не дослушав, ответил бы: "Это неправда!"
Почему же сейчас я так не ответил? Почему молча выслушал и обещал разобраться?
И вдруг память начинает услужливо подсовывать мне всякие мелочи - одну, другую. Виктор любит книги, собирает их, копит. Тетка его работает в книжном магазине кассиршей, и он как-то рассказывал, с ее слов, что туда заходит один писатель - ему оставляют в магазине всякие редкие книги, у него большая библиотека: "Уже тысячи книг, а он все покупает и покупает!"