Страница 40 из 139
- Обувайся, - коротко сказал он.
- Опять? - Она чуть не заплакала.
- Ничего. Эти должны быть впору.
Таня вытащила свои многострадальные ноги из мягких тапочек, в которые она радостно переобулась, как только вошла, и надела черные туфли. Они не жали.
Ровно в девять в дверь позвонили. Никита, крикнув:
"Я открою", сорвался с места. Вскоре из прихожей донесся знакомый голос:
- Кто-то, помнится, на "Вардзию" зазывал, а?!
- Будет, будет обязательно. И еще кое-что будет. На закуску.
Проводив гостя в комнату, Никита выскочил на кухню, достал из буфета темную бутылку с золотой бляшкой на горлышке, три ажурные стопочки, серебряный поднос. Все это он вложил в руки опешившей Тане.
- Неси в мою комнату. Гордо, не спеша, с достоинством. Притворись, что гостя не узнала.
Они прошли по коридору. Никита распахнул перед нею дверь и провозгласил:
- Ее высочество графиня Беломорско-Балтийская.
П комнате, листая журнал, сидел Терпсихорян. Увидев Таню он вскочил, отбросив журнал, и застыл, глазея на самым неприличным образом.
Таня вежливо поклонилась ему, поставила поднос с коньяком на стол и низким грудным голосом произнесла:
- Милости просим.
Терпсихорян очнулся.
- Ах да, да, спасибо вам большое... Да... - Он обернулся к Никите. - Что ж ты не предупредил, что у тебя тут такое общество... Это кто? Твоя сестра, наверное. Ходят слухи, что она у тебя красавица, но такого не ожидал, нет. - Он поцеловал кончики пальцев и помахал ими в сторону Тани.
- Ты давай, чтоб ноги от потрясения не подкашивались, сядь да выпей. Извини, что грузинский. Не обидел твои патриотические чувства?
Терпсихорян гордо выпятил грудь.
- Я тбилисский армянин! Грузия - моя вторая родина. А "Вардзию" обожают все, кто хоть раз ее попробовал, независимо от национальности.
Он поднял налитую Никитой стопочку, встал и провозгласил:
- Пью за процветание этого дома, за вашу семью, где водятся такие красавицы, как твоя сестра! - Он повел стопочкой в сторону Тани и залпом осушил.
- Спасибо, конечно, Эдик, за душевный тост, только эта красавица, к счастью, не моя сестра.
Терпсихорян погладил ладонью усы и сквозь пальцы прошептал Никите:
- Тогда одолжи поиграть...
- В порядке очереди, - пробормотал Никита, сохраняя неподвижность губ.
- Вы случайно к кино отношения не имеете? - любезно осведомился Терпсихорян.
-Случайно имею - сказала Таня нaдувшиcь от разбиравшего ее смеха.
Режиссер внимательно посмотрел на нее
- Точно видел. В каком фильме?..
- Эдик, дорогой разреши выпить за тебя и твой яркий талант! - произнес Никита, поднимая стопку. - Только на сей раз пьют все.
Таня пригубила густую темно-золотую жидкость которая чуть-чуть, даже приятно обожгла язык. Ей случалось пару раз пробовать коньяк, но это было нечто особенное - без резкого запаха, мягкий, обволакивающие нежный, как шерсть ангорского кота. Она заметила что Никита тоже смакует коньяк, перекатывая по языку тогда как Терпсихорян опять выпил залпом и блаженно вздохнул.
- Ах, какой коньячок! Даже закусывать не хочется вкус сбивать.
- А ты и не сбивай. Мы тебя сейчас по-другому порадуем... Сударыня, прошу к роялю.
Он сам пошел впереди нее и сел за пианино. Таня встала рядом. Благодушный Терпсихорян откинулся на диване, заложил руки за голову и лицом показал, что настроился на восприятие высокого искусства.
Никита первыми аккордами обозначил тональность, и Таня запела. В это мгновение для нее как бы перестала существовать и комната с сидящим на диване режиссером, и даже Никита за пианино. Осталась только мелодия, которая зажила самостоятельной жизнью, и эта жизнь сливалась в одно целое с жизнью самой Тани.
Романс закончился. Таня и Никита, не сговариваясь, посмотрели на Терпсихоряна. Тот молча глядел на них, вытаращив и без того достаточно выпуклые глаза.
- Вах! - наконец сказал он.
- И что бы это значило? - поинтересовался Никита.
- Считайте, что это я упал со стула... Надо же, какую классную динаму прокрутили мне, а? Чья идея - твоя или ее? Конечно, твоя?
- Естественно, - с видом ложной скромности сказал Никита.
- И вас, Ларина, поздравляю! Утром, когда вы мне чуть съемку не сорвали, вы казались мне куда менее талантливой актрисой. Признаю, признаю, что был не прав... Слушай, а ведь это действительно мысль!
Таня недоуменно посмотрела на режиссера, на Никиту. Тот, кажется, понимал, о чем идет речь.
- Конечно, съемки только начались, с Лариной у тебя отснят только один эпизод, Шпет мы еще не снимали...
- И не будем, ты хочешь сказать? Неприятностей не оберешься...
- Почему не будем? Просто махнем роли, сделаем рокировочку.
- Ох-х! - Терпсихорян схватился за голову и стал раскачиваться. - Ну змей ты, Никитка, ну змей! Мамой клянусь! Теперь весь график к черту, четыре эпизода переснимать. Анечку уламывать, Багрова уламывать... А вы, - обратился он к Тане, - завтра можете не приходить. Учите роль, репетируйте. Но послезавтра чтобы как штык!
- Понятно, - сказала Таня, хотя не поняла ничего.
Режиссер откланялся.
Никита проводил его, пошептавшись о чем-то в прихожей, потом налил себе и Тане по стопочке коньяку и, не садясь, сказал:
- За успех предприятия! Стоя и до дна! Таня послушно выпила, вновь млея от мягкого тепла, растекающегося по телу.
- Но все-таки объясни. За успех какого предприятия мы пили? Что вообще происходит?
- А происходит, глупышка моя, то, что отныне ты можешь забыть роль краснознаменной товарищихи... товарища Лидии и ускоренно репетировать роль мадемуазель Сокольской, белогвардейской контры.
- Ох! - помолчав, сказала Таня. - Боязно... А что такое доломан?
- А чтоб я знал... Что-то вроде гусарской шинели, кажется.
IV
К величайшему своему изумлению Таня, пропустившая три четверти занятий из-за съемок, сдала зимнюю сессию без проблем и даже сохранила стипендию. То ли экзаменаторы были снисходительны, то ли помогла подготовка, полученная в техникуме. А может быть, случилось так потому, что с середины ноября, закончив съемки, поднажала, привела в порядок институтские дела и дом, успевший изрядно зарасти грязью. Кто знает?