Страница 51 из 61
- Воспользуемся моими, - вздохнул Левицкий. – Тебе надобно выспаться, чтобы рука не дрожала.
- Не дрогнет, - злобно бросил в ответ Михаил Алексеевич.
Мишель собирался последовать совету Левицкого, но сон не шёл и, устав ворочаться в жаркой душной постели, он сел, подложив подушку под спину. Он упорно гнал от себя мысли о возможной смерти, но они не желали покидать его. Смерть представлялась ему то зияющей бездной, куда он мог падать бесконечно, то чернотой. Закрывая глаза и видя эту черноту, он сомневался уже в том, что смерть может быть подобна ей. «Что есть смерть? Нет, это не чернота. Потому как смерть должна будет оборвать мои мысли. Я должен буду перестать думать, но я думаю, значит, смерть не похожа на эту черноту. Но как быть с тем, что душа вечна? Ежели она вечна, то отчего я не помню того, что было прежде моего рождения? А, чёрт его знает, что есть смерть!» - Раздражённо вздыхал он, вновь открывая глаза и вглядываясь в ночь за окном.
Можно избежать поединка, принеся извинения. Он знал, что Карташевский удовлетвориться этим, потому как видел, что ротмистр не желал дуэли. Но принести извинения - значит признать, что он говорил правду о Марье Филипповне, и она на самом деле недостойная и падшая женщина. А смириться с этим он никак не мог. Он чувствовал свою вину в том, что вовлёк её в этот скандал. Что стоило ему сдержать свою животную страсть, похоть, и не целовать её? Тогда бы ничего не было. Ничего. Она так бы и осталась для него чужой незнакомкой, которой он восхищался бы, как восхищаются прекрасной картиной или статуей. Нет, он не мог поступить так. Не мог. Но ежели он останется жив, он всё равно не сможет быть с ней, потому, что обещал жениться на Натали. А Натали тоже не виновата в том, что он разлюбил её. Получается, что он при любом исходе будет наказан за то, что совершил.
Светлел край неба за окном: ночь уходила, уступая место предутренним сумеркам, а он так и не ложился. В дверь тихо поскрёбся камердинер, заглянув в комнату:
- Барин, там до вас приехали.
Отодвинув камердинера в сторону, в спальню решительно вошёл Левицкий.
- Пора! – Произнёс он тихо, но значительно.
Поднявшись с постели, Мишель пожал протянутую руку корнета, велел камердинеру принести воды умыться и подать ему чистое исподнее. Пока он умывался, Левицкий с любопытством оглядывал небольшую спаленку в деревянном флигеле. Соколинский показался ему спокойным. Слишком спокойным. Когда Михаил Алексеевич вышел к нему, гладко выбритый и готовый ехать, Левицкий всё пытался заглянуть в чистые голубые глаза, ища в них признаки страха, и не находя их. Взгляд Соколинского был равнодушным и отрешённым, как у человека, готового умереть, и это не понравилось корнету. Тот, кто смирился с поражением, призывает его на свою голову. Для Левицкого всё это тоже представлялось неразрешимой задачей. Ему нравился новый приятель, он даже мог сказать, что полюбил его. Но и своего командира он любил, и не одному из них не желал смерти, а потому по дороге к месту, выбранному для дуэли, попытался заговорить о примирении.
- Я не могу, - ответил ему Соколинский, подставляя лицо лучам восходящего солнца. – Я не могу, потому что Марья Филипповна вовсе не такая, как о ней говорил ротмистр.
Левицкий досадливо поморщился. В его глазах Марья Филипповна уже встала на одну ступень с кокотками, коим мужское поклонение было словно пища и нектар, без которого они не могут прожить. Он презирал женщин подобного рода, но вслух говорить о том не стал.
Лесная дорога расширилась, и вскоре показался остов сожжённой во времена наполеоновского нашествия часовни. Всадники остановились. Заржали привязанные неподалёку лошади. Соколинский спешился. В тени древнего дуба стояли Карташевский и Дольчин. Чуть поодаль стояла коляска, в которой сидел пожилой человек с аккуратно-подстриженной седой бородкой. Его небольшие ручки, затянутые в серые замшевые перчатки, покоились поверх серебряного набалдашника трости. Выражение лица его было спокойно и безмятежно. На сидении подле мужчины находился небольшой саквояж из чёрной кожи. Стоило только раз взглянуть на этого маленького аккуратного человека, и можно было без труда угадать род его занятий. То был местный доктор, которого, очевидно, привезли из Можайска. Всё это говорило только о том, что Карташевский ночью тоже не спал, проведя её в хлопотах и приготовлениях.
Ротмистр ровным голосом отдавал своему секунданту последние распоряжения, что надлежит сделать в случае его смерти. Приблизившись, Левицкий с Соколинским расслышали последние его слова:
- Деньги заберёшь столько, сколько я тебе должен, остальные отвезёшь моей матери, ей ещё сестру замуж отдавать, а кредиторы, пусть подавятся!
Мишель уже почти совсем решился принести ему извинения, но расслышав его последние слова о сестре, ощутил, как в нём вновь всколыхнулся гнев: «Мерзавец! Ведь у самого сестра – девица! Так как же он мог?» Теперь уже решительно не могло идти речи ни о каком примирении.