Страница 52 из 61
Обернувшись, Карташевский хмуро поприветствовал их кивком. Откашлявшись, Дольчин подошёл к Левицкому и что-то тихо сказал. Левицкий тяжело вздохнул и обернулся к Мишелю:
- Павел Николаевич удовлетворится вашими извинениями.
Соколинский отрицательно качнул головой.
- Извинений не будет, - ответил корнет, осуждающе глядя на своего приятеля.
- Что ж, тогда будем начинать, господа, - равнодушно произнёс Дольчин. – Дистанция определена в двадцать шагов, стрелять можно не доходя до барьера, но только после команды сходиться.
Противников развели по разные стороны широкой поляны, заросшей высокой, в пояс, травой. Выхватив из ножен саблю, Левицкий принялся рубить ей траву, расчищая середину, чтобы было видно, где находится барьер. Окончив, он оттёр пот со лба и воткнул свою саблю в землю. Отсчитав от неё двадцать шагов, он указал Дольчину то место, где следовало воткнуть второй клинок. После этого Левицкий подбежал к своей лошади и вытащил из седельной сумки ящик с дуэльными пистолетами, который передал Дольчину. Поручик бегло осмотрел оружие, кивнул и передал его обратно корнету. Левицкий зарядил оба пистолета и отдал один Дольчину, а второй понёс Соколинскому. «Это вам не в живого человека целиться», - всплыли в памяти Мишеля насмешливые слова ротмистра. Во рту у него пересохло, когда тяжёлый пистолет оказался в его руке. Именно из него он стрелял тогда по бутылкам, но ныне, как справедливо было сказано, предстояло палить не по мишеням.
«Вот сейчас будет всё кончено или…» - додумать он не успел, потому как последовала команда «Сходись!» И он пошёл, поднимая руку, в которой до боли в пальцах сжимал рукоять пистолета. Все мысли его исчезли вдруг, осталась только одна о том, что надобно совместить три воедино: мушку, прицел и саму цель. И когда ему показалось, что у него получилось, он зажмурился и нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, отдача встряхнула плечо. Послышался тихий сдавленный крик, следом последовало грязное ругательство. Мишель широко распахнул глаза. Карташевский упал на колени, так, что из травы виднелась одна его черноволосая голова. Дольчин бросился к нему, но ротмистр его остановил:
- Назад! – Крикнул он.
«Попал! - Зажимая рану в левом боку рукой, превозмогая боль, Карташевский поднялся с колен, неловко выпрямляясь. – Чёрт с ним, пусть живёт!».
Голова кружилась. Трава, деревья, кусты вокруг поляны – всё сливалось в один сумасшедший зелёный хоровод. Ротмистр поднял руку с пистолетом, чувствуя, как с каждой минутой силы оставляют его. Он собирался выстрелить в воздух, но в последний момент передумал. Выстрелить в воздух, стало быть, признать свою вину. Нет, он не станет убивать мальчишку, но и не позволит ему думать, что он прав в своих умозаключениях. Прицел плясал перед глазами. Ему показалось, что он достаточно высоко поднял руку, и пуля должна просвистеть над головой у Соколинского. Последовал второй выстрел, вспоровший утреннюю тишину леса. Мишель покачнулся, схватился за грудь и, как подкошенный, рухнул в траву, но ротмистр уже не увидел того, поскольку сам лежал на земле в беспамятстве.
Доктор выбрался из экипажа. Подошёл сначала к Карташевскому и, расстегнув на нём мундир и задрав рубаху, бегло осмотрел рану. Пощупал пульс и велел перенести раненного в коляску. Замешательство секундантов длилось не более минуты. Подхватив своего командира, Левицкий и Дольчин с величайшими предосторожностями снесли его к экипажу.
Меж тем доктор склонился над Соколинским, константировав:
- Мёртв! Прямо в сердце.
Левицкий торопливо перекрестился, поручик последовал его примеру.
- Вы поезжайте, - пробормотал корнет, - а я тело в усадьбу свезу.