Страница 58 из 127
- Я не знаю, знаешь ли ты их… - присел рядом, но совсем рядом сесть сегодня почему-то не осмелился, да раньше вроде особо не стремился к тому, - Спой что хочешь. Мне даже интересно узнать, что ты ещё споёшь. Что ты ещё любишь петь.
Впрочем, скоро уже лёг, поскольку ощутил запоздалый прилив дурноты, после бессонной ночи, голодной и нервной.
- Я, если ты не возражаешь, полежу немного? – и голову на корень как на подушку положил.
- Нет, ты что?
Кажется, я напрягся.
- Разумеется, я не возражаю! – пересказала она свою мысль уже понятнее и приятнее для моих ушей.
Она, правда, не сразу запела. А я какое-то время ворочался на кривом и неудобном корне. Потом, плюнув, растянулся прямо на земле. Всё равно рубашка уже испорчена. Тускло-голубая, мне её сшила мама. Мама, разумеется, расстроится, увидев свой труд в таком виде, но… я же не мог просто стоять в стороне, когда тот старик дёргался, обливая всё вокруг своей кровью!
Та сцена вдруг ярко представилась мне. Нахмурился, прикусил губу.
- Тебе там неудобно? – подруга, как оказалось, внимательно наблюдала за мной.
- А! На земле поваляюсь. Ещё вроде тепло…
И я уже было устроился на земле, как…
- Может, ты положишь свою голову мне на колени?
Резко сел, потрясённо глядя на неё. Впервые слышал от женщин такое… Ну, если не считать няни и мамы. И то, когда я ещё был совсем маленьким.
- Просто… вдруг тебе будет так удобнее?
- А я… тебе не помешаю?
- Нет, что ты! – она мотнула головой, - Как мой друг и мой спаситель может мне помешать? – и тепло мне улыбнулась.
И… и как-то странно…
После той гадкой охоты она как-то иначе стала улыбаться порой, глядя на меня. Улыбнётся – и молчит так загадочно. А глаза блестят. Многозначительно. Эх, женщины! И как их поймёшь, к чему вот это всё! Хоть бы что-то при этом сказала! А нет – улыбнулась – и молчит. Много молчит. Странно молчит.
Чуть помедлив, почему-то сел возле неё. Мне… мне почему-то вдруг захотелось это сделать. Она пересела на землю, между корней и трав. Смущённо придвинулся. И лёг. Головой на её колени. Платье её было ещё чуть влажное – не просохло после купания – и приятно голову холодило и шею, плечи, когда влага с её подола проникла сквозь мою рубашку.
- Я… петь тогда начну? – почему-то спросила она у меня, смущённо.
- Ты… начинай тогда, - ответил я тоже почему-то смущённо.
И глаза прикрыл, отчего-то робея встречаться с нею взглядом.
- Что бы спеть тебе?.. – и она какое-то время молчала.
Но тепло её коленей и прохлада досыхающей ткани, запах трав на её руках и подоле сливались в какую-то свою мелодию. И тишина сейчас меня не пугала. Совсем.
- А! – сказала девочка радостно, - Придумала! Когда я ещё была маленькой, няня вот также садилась мне на постель, чтобы я положила голову ей на колени, расчёсывала мои волосы пальцами или гребнем и пела мне колыбельную. Я очень любила эти мгновения… пока она ещё жива была… Она… милая была, молодая… но со слабым здоровьем. Оттого-то и семью свою не завела и, если не врали кухарки, из-за её здоровья жених от неё отказался, мол, «ему девка здоровая нужна, чтобы здоровых рожала детей»… но как она пела! И, кажется, она искренне любила меня…
Мне на лицо вдруг упало что-то горячее. Открыл глаза. И мне в левый глаз упала её слеза. Проморгался, протёр глаза.
- Ой, прости! – огорчилась Цветана, - Прости, Вячеслав! Я не хотела тебя мучить.
Осторожно сжал её руку с ещё наполовину или на две трети сплетённой гирляндой для венка из полевых цветов.
- Ты меня не мучаешь, Цветана. Ты себя мучаешь, вспоминая о ней. Может, не надо?
Девочка почему-то руку отбирать не спешила. И я замер, сжимая её хрупкое запястье.
- Но я хочу спеть её песню! Почему-то сегодня вспомнила снова о ней…
- Тогда пой, - улыбнулся ей, как мог ободряюще.
По крайней мере, мне очень хотелось её утешить, но не знаю, помогло ли это?
- Тогда… спою… - она осторожно положила мою руку мне на грудь – снова брать её за руку не стал – и медленно утёрла слёзы, - Ты… правда, не ранен?
- Нет, - улыбнулся, как мог бодро.
Хотя от вернувшихся воспоминаний мне снова стало худо.
И подруга наконец-то запела. Красивую, светлую песню:
Расплету твои я косоньки,
Расчешу их гребнем ясневым,
И придёт покой к душе,
Солнышко моё ты ясное.