Страница 29 из 42
– Её видал?! Ни разу не искупалась! – оглядел выкарабкавшийся на берег свои сапоги со штанами – мокрые и облепленные грязью. Выше, до подбородка, было то же самое. – Выдержало тонконогую, как будто не весит ничего. Не видя, откуда выскочила, запросто б за кикимору принял. Тощая, патлатая!
– Ей хуже! В эту пору найдутся охочие даже на такую дохлятину.
– А если выживет? – засомневался молодой.
– Тогда у судьи будет с избытком доказательств, чтобы нас вздёрнуть.
– Думаешь, пора в бега? Жаль, так неплохо устроились…
– Вот и я о том. Сам пойдёшь к нему с поклоном.
– Чего?..
– Ничего, болван! Иль по петле соскучился?
– А почему я?
– Потому что мне на одной ноге несподручно топать.
– На эшафот?!
– Да хотя бы и туда! – махнул одноглазый рукой на несообразительного помощника. День явно не задался! – А сейчас найди среди их хлама во что переодеться, да покарауль на дороге, где-нибудь возле моста. Его ей не миновать, если пожелает на нас донести.
– И долго? Погода, вон, портится… Не лето, чай…
– Я откуда знаю? Пока не объявится! Да не дрейфь! Тебя сменят. Не лето – это ты верно заметил. Так что, если и останется жива, долго прятаться не сможет.
*****
Девочке ещё не раз пришлось преодолевать заболоченные места. И опять помогло, что она редко когда ела досыта и была лёгкой даже для своего возраста. Только убедившись, что погоня отстала и жуткое болото позади, она рухнула ничком в мох и разрыдалась, постепенно осознавая, какая утрата её постигла. Вспомнила, что родители не всегда и чаще по делу бывали с ней неласковы, а она недостаточно ценила их воспитание. И теперь пожертвовали жизнями, позволив ей спастись. Правы они были, называя неблагодарной тварью. Она такая и есть!
День тянулся непривычно долго для поздней осени. Солнце не перевалило на закат, когда её лишили всего – родных, нехитрого крова и всякого представления о том, что будет дальше. Оставалось только брести прочь, будто надеясь убежать от следовавшего попятам отчаяния. Топи сменились каменистыми осыпями. Саднящие, гудящие ноги подворачивались, застревали в трещинах. Вытаскивала их и продолжала карабкаться. Пришлось хорошенько изодраться, прежде чем земля стала ровнее. Толстые стволы здесь не так теснились, пропуская её. Но не было им конца, а уже смеркалось. И подползающая со всех сторон темнота дала понять, что усилия напрасны.
Заночевала в дупле старого дерева. Было тихо. Казалось, она – единственная живая душа во всём необъятном лесу да и в целом мире. Если б так! Издалека донёсся еле уловимый запах дыма. Не иначе, разбойники заметали следы кровавого преступления, избавляясь от фургона. Девочка снова заплакала, и доселе ничем себя не выдававшие исконные обитатели этих мест решили её поддержать. Их предки жили здесь с незапамятных времён, задолго, как первые люди явились сюда. С разных концов долетел вой, протяжный и печальный, словно горевали вместе с ней, изливая тоску, копимую их племенем бессчётные века. Повстречайся заблудившийся человеческий детёныш с ними нос к носу, те бы вряд ли отказались даже от такой мелкой и худосочной добычи. Длинная, голодная зима не за горами, чтобы пренебрегать возможностью подкрепиться. Впрочем, они не понаслышке знали о бесприютной доле, поджидающей сироту – лютом холоде, от которого негде укрыться, и невыносимой, точно сжирающей изнутри, пустоте в брюхе.
Наутро вылезать не хотелось. С тусклого неба сыпал мелкий дождь. Увядшие листья, ещё вчера желтевшие на ветках, теперь лежали на земле, поблёскивая мокро и холодно. Тепло уже не вернётся в этом году, а следующего случится ли дождаться? Зато теперь сквозь прозрачные кроны было видно лесистый склон, исчезающий в низких облаках. Вчера, когда ехали, гора была справа, значит, если направиться от неё вниз и чуть вперёд – выберешься либо на дорогу, либо сразу к городу.
Голод заглушила поздними сыроежками, а жажду – дождевой водой. Спрятала замёрзшие руки под мышки и побрела дальше, проваливаясь исцарапанными ногами в прелый ковёр.
Плутать пришлось недолго, видимо, самую сложную часть пути одолела ещё вчера, пока гнали горе и страх. Теперь же их понемногу оттесняли усталость, желание погреться и вскоре присоединившееся к ним ощущение, что в животе вновь чего-то очень не хватает.
Наконец, впереди сквозь просветы замаячила дорога, откуда привычно повеяло миром людей. Но запуганная девочка не спешила выходить туда. Прямо из лужи кое-как смыла грязь и кровь, собственную, от царапин. Чужую, с платья, отмыть было невозможно.
Услышав шаги, юркнула за дерево. По направлению к городу, что-то насвистывая, топал давешний знакомец. Едва-едва разминулись, чтобы ей не попасться ему на глаза! Мая тихонько последовала за ним, моля ветер спрятать в шёпоте крадущееся шуршание и замирая, если шелест ветвей стихал. Потому отстала. А когда снова нагнала пешехода, тот стоял, разговаривая с каким-то незнакомым типом, вовсе не казавшимся от этого приятнее.
– Ну как?
– Никого, Том. Ты же знаешь, мимо меня и мышь не прошмыгнёт.
– Все мыши в норках. А этой деваться некуда. Отдыхай пока. Моя очередь мокнуть.
– Да ладно тебе ныть! Вон, небо проясняется. Это ты у нас везунчик! А снова мой черёд подойдёт, опять заморосит. И долго так будем, если она не объявится?