Безымянные

Конечно, начать следовало, как и в поговорке – с гниющей головы. Татьянина вина, что не вышло, хотя товарищи в письмах и успокаивали. Но нужно верить, что еще будет возможность исправиться.

Тревожно как за товарищей… И за Макара тоже. Хотя и совсем не походил на всех, с кем прежде встречалась. Красивые слова не говорил, про победу общего дела разговоры не вел. А к Татьяне относился именно так, как просила не делать: как к женщине. Но слушал ее, хотя и спорил порой. Нос свой длинный, искривленный набок, презабавно морщил, головой бритой дергал из стороны в сторону – но соглашался.

Только насколько правильно выделять его, не добившегося веских результатов в борьбе, из всех остальных товарищей? Не обычная ли женская слабость?

Сегодня на улицу выйти все же пришлось бы. Еда закончилась. Но ближе к полудню вернулась старуха, и ребенка немого привела. Видимо, забрала из того дома, где обитала сестра Макара. Что это за место? Похоже, бордель, где эксплуатировали женщин. Как гнусно.

Увидев хозяйку, Татьяна расстроилась. Ожидала, что та снова свару поднимет. Однако на сей раз Макарова мать была настроена миролюбиво.

– Бабье лето, – сообщила, отдуваясь и разматывая серый платок.

– Хорошо, – согласилась Татьяна.

– Вышла бы, подышала, – старуха прошла в кухню, стала разбирать кульки, что с собой принесла. Распахнула окно. – Духота какая. Что не открыла? А ешь что? Пусто же. Иии, и у тебя руки, гляжу, не из того места. Как у сына моего.

Старуха принялась стряпать. Татьяна села рядом на табуретку. Любая живая душа – лучше, чем пустота.

А та все говорила.

– В монастырь уйду. Вот соберусь – и уйду. Одно страшно: как внучок останется. И что только увидел горемычный, что язык как отрезало? Ни матери, ни отца… Где этот негодник?

– Несколько дней, как ушел. По делам в деревню поехал.

Старуха задрала редкие седые брови.

– Что ж за дела такие? Хотя, можь, и к лучшему. В городе война, что ль. Стреляли шибко с утра, со стороны завода. Слышала, когда назад шла. Аж сердце в пятки встряло.

Руки Татьяны, голые до локтей, покрылись гусиной кожей, хотя права мать: в доме даже слишком тепло.

– А что там такое?

– Не знаю. Видать, опять забастовка. Уж какая – я и со счету сбилась. Вот же нашла коса на камень. Господин-то платить не хочет, а люд рабочий – работать.

К вечеру старуха села за штопку. Ребенок устроился неподалеку, возясь с деревянными игрушками, вырезанными чьей-то умелой рукой.

Татьяна вызвалась помочь. Старуха дала ей кофту, но, посмотрев пару минут, забрала обратно со смехом.

– Нет, не надо. Сама справлюсь.

Она штопала быстро, ловко.

Помолчали, потом старуха заговорила:

– Кто ж знал, Танька, какая судьбина меня ждет. Муж мой мастеровой был, работящий. Нас обеспечивал. Жили хорошо, чисто. Макарка учился, девка скромная да тихая росла, рукодельница. А потом – как дьявол дорогу перечертил. Самого порешили на большой дороге – ограбить хотели. Макарка учиться бросил.  Все пристроиться не мог, отовсюду гнали его – пока с дурной компанией не спутался, на наши головы. Дочь дружки его погубили… Дурная она. Ни гордости девичьей, ни мудрости бабской. Дважды замуж выдавали – гонят мужья. А та и рада – все к душегубу своему бежит. Словно приворожил непутевую… Так что нет у меня, Танька, почитай, детей.

Из уст старухи история звучала совсем иначе, чем из Макаровых. Однако задавать вопросы показалось не к месту.

– А ты сама-то кто будешь?

– Учительница. Закончила педагогические женские курсы, но в школе пока не работала.

– А семья твоя где?

Татьяна поджала губы. Рассказывать не хотелось – но ведь старуха первая пытается мир наладить. То, о чем она говорила, вряд ли ее душу грело.

– Сестра замужем. У нее две дочки. Муж приказчиком в лавке служит. Счастлива, – с осуждением вспомнила сытую и бессмысленную жизнь родни.

– А остальные?

– Отец от тифа умер, когда мне четырнадцать было. Жили с матерью у дяди. Пять лет назад и ее не стало – болезнь костей.

– Вот как? Не слыхала, что и так бывает. Ишь, костей… А дядя где? Семья его?

– Он одинокий. Повесили его. А брат на каторге.

– Порешили, значит, кого.

– На тюремного смотрителя напали. Когда по улице ехал.

– Ограбить хотели?

– Нет, – Татьяна сморщилась. Допрос уже раздражал.

– Из куража, что ль?

– Ради справедливости. Жестокий был.