Безымянные

На сей раз Червинский не сразу смог собраться с духом, чтобы снова пересказать всю историю. Для начала попросил стакан воды. Выпил залпом, закурил папиросу. Присоединилась и Ева, стряхивая пепел в блюдце из-под цветочного горшка и молчаливо изучая гостя колючими глазами – иголками.

Странная, уже далеко не юная и весьма грубоватая дама. Но что толку отрицать? Она привлекала Червинского – и даже в тех печальных обстоятельствах, при которых состоялось их знакомство.

– Сегодня ночью я влез во флигель головы Одинцова.

Она кивнула, как будто в событии не было ничего примечательного.

– Внутри – фотолаборатория его старшего сына Владимира и довольно большой подвал. Во флигеле я нашел вот эти снимки, – Червинский достал из кармана фотографии и положил на стол. Ева принялась перебирать их. – А в подвале младший Одинцов держал на цепи, пытал и насиловал детей. Я нашел там живого сына Мироновой.

– Господи, моя девочка! – дойдя до фотографии своей подопечной, Ева заплакала. Червинский взял со стола ее крепкую, горячую руку и просто держал в своей, дожидаясь, когда она успокоится.

– Простите, – она вытащила из кармана платок и утерла лицо.

– Вы мне верите?

– А чему тут можно не верить? К тому же, полиция легко это подтвердит...

Полиция? Она ведь должна считать, что Червинский – и есть полиция.

Ева, видимо, тоже о том подумала и закусила губу. Помолчали. Потом она глубоко вздохнула.

– Простите, Николай Петрович. Я сразу знала, кто вы и что с вами произошло. В смысле... почему вас уволили из полиции. Я следила за тем делом год назад. И я догадывалась, кто они. С ними невозможно тягаться, но вы пытались... Вот я и написала вам ту записку. Я надеялась, что вы сможете найти правду. И вы смогли...

Что ей ответить? Червинский так и не нашел слов.

– Нам все-таки следует пойти в полицию, – прервала молчание Ева.

Нам? Впрочем, от компании бывший сыщик бы не отказался.

– Пожалуй, вы правы. Но для начала нужно поставить в известность и господина Лапина. А потом, быть может, и он присоединится... к нам.

Учитель просмотрел фотографии, пока слушал сбивчивый рассказ Червинского, затем выронил. Поднял спешно, пока никто из гимназистов не вздумал помочь, и заметил, извиняясь:

– Ни к чему им на это смотреть...

– Мы собираемся в полицию, – сказал бывший сыщик.

Лапин кивнул одуванчиком.

– Да... Но, возможно, нам стоит посетить сперва самого господина Одинцова? Все же первый человек в городе, да и вы, по вашим словам, накануне...

– Плохая идея, – резко перебила Репина.

– Вы всерьез полагаете, Ева Михайловна, что мы можем голословно обвинить голову и в полиции к нам прислушаются?

– Голословно? А что вы только что держали в руках?..

– Это могло принадлежать кому угодно, ведь слова Николая Петровича...

Лапин прав – полицейские вряд ли бы отнеслись с должным вниманием к доказательствам, откровенно украденным из чужого дома.

– Отчего вы так настроены по отношению к господину Одинцову? – упорствовал учитель, и отвечал себе сам. – Вероятно, оттого, что вы не имеете собственных детей. Вы не можете понять стыд за последствия поступков ребенка. Не можете и разделить горечь утраты.

Оскорбленная Репина отвернулась, но хватило ее ненадолго.

– Господа, вы, в самом деле, словно дети. Вы всерьез считаете, что Одинцов решит предать суду собственного сына?

– В первую очередь, он – городской голова, – сказал Лапин.

Червинский не участвовал в их перепалке, промолчал и сейчас. Он не хотел ни тешить себя надеждами, ни беспочвенно подозревать худшее.

– Согласен. Заглянем сперва к голове.

Переступив порог дома, Червинский сразу же устремился, расталкивая просителей, в кабинет Одинцова. Спутники едва успевали.

Постучав, соблюдая формальность, открыл дверь. Одинцов повернулся, отставив чашку – он обсуждал что-то со священником.

– Александр Дмитриевич, позвольте? Дело крайне срочное... и важное. 

– Десять минут, Николай Петрович, не больше. У меня сегодня много просителей, – не слишком довольно ответил Одинцов.

Неудобно говорить при священнике.

Червинский в очередной раз достал фотографии и положил на стол.

Городской голова посмотрел на них, наморщив лоб.

– Откуда они у вас? – и этот вопрос сказал бывшему сыщику все.

– Они принадлежат вашему сыну Владимиру.

– Где вы их взяли?