Безымянные

Царевна стала целовать руку. Вымазала слюнями, слезами да соплями.

– Что тебе надо?

– А если кто-нибудь предложит больше?

– Да ну? За настоящую царевну – и то столько не дадут.

– Ну, а вдруг?

– И кто же у нас такой щедрый?

– Дедушка...

Видно, девка совсем чокнулась. Алекс и отвечать ничего не стал.

– Пожалуйста... Можно я ему напишу? Всего раз? Ведь тебе это никак не помешает...

Алексу не было дела до того, кто ее купит. И почему бы и не пощекотать нервы старому кабану?

– Для них ты давно сдохла. Да и цена больше не десятка. Для твоего старика – тридцать.

Царевна аж засветилась. Алекс взял ее за подбородок. Был круглый, а теперь острый. Выглядела дерьмово.

С улицы зашли Тощий, Сухарь и Зуб. Двое – довольные.

– И как там наши купчишки?

– Отлично. Как нас увидели – обрадовались! – Зуб швырнул на стол кошель.

– Тощий, принеси-ка царевне бумагу и карандаш. Сказку писать будет.

Того шатало. Почернел, едва на ногах держался. Но стойкий, сучонок.

Кивнул, поспешил на поиски. Другие рядом уселись. Сухарь принялся тискать девку.

– А что за сказка?

– Старикану записулька. Тридцатку просить.

– Да ладно? Десятку-то зажал, сукин сын.

– Желание смертника? – рассмеялся Зуб.

– Типа того. Да и отчего бы старого не позабавить?

– А может, совесть его замучает, – издевался Сухарь.

– Чуть не забыл, – Зуб достал из–под полы бутылку. На дне плавала змея. – Вот, лавочник тебе послал.

Отравить, не иначе, вздумал.

– Вот сам и пей такое дерьмо. Я не буду. Тощий, захвати водку!

Тот вместо сестрицы теперь прислуживал.

– А ты бы стал кого-нибудь выкупать? – спросил Сухарь.

Алекс покачал головой.

– Что там наверху?

Зуб дул на красные кулаки – отогревал.

– Только и трепу, что про покойников. Про детей-то. Тех, что возле дома головы нашли. На пустом участке, где болото.

Царевна дернулась, шею вытянула, сморщилась. Что вдруг?

– Весь город туда сбежался. Вставляй пустые хаты – не хочу. Сироты, говорят. А еще легаша того дочь… забыл фамилию.

Зуб снова предложил Алексу змеиную настойку, а потом разлил себе и Сухарю. Тощий вернулся. Коряво держал подмышкой бутылку, а в руке – бумагу и карандаш. Что-нибудь, да уронит.

– Червинского?

– О! Точно.

– Все, конец Сиротину, – сказал Сухарь.

– То на то и вышло. Легкий все равно убрать его хотел, – Алекс принялся трепать колоду.

Тощий передал царевне, что просили. Сели писать. Долго возились. Девка все по сторонам глядела да разговоры слушала. Что-то знала.

Наконец, сделали. Тощий начал читать. Тут, конечно, не только царевна рожу кривила да отворачивалась. Тощего слушать вообще мало кому под силу.

«Дорогой дедуля… Не знаю, помнишь ли ты меня, но я твоя внучка, Соня. Когда-то ты говорил, что любишь меня больше всех, и что готов для меня на все...»

– Чего только девке не скажешь. Что теперь, всему верить? – не одобрил Зуб.

«Сдержишь ли свое слово? Ведь об этом я хочу попросить тебя сейчас».

– Его уже просили.

«Наверное, вам было бы лучше, если бы я умерла. Но я жива. И, если меня не выкупишь ты, то люди, у которых я нахожусь, отдадут меня в непристойный дом. Каждый сможет пользоваться мной, зная, что я твоя внучка. О твоем позоре узнает весь город. Пожалей свое имя и остальных внуков».

Алекс давно так не смеялся. Но нужно отдать девке должное: давила не на жалость.

Потом бумажонку разглядывали.

– По-русски написала. Разборчиво, – сказал Тощий.

– А про цену где сказано? И куда деньги везти, а?

– Он не дочитал.  Там в самом низу, – поспешила царевна.

Дочитали.

Алекс свистнул в окно гонца.

– Закинь... – кому? Послание точно не стоило отправлять Приглядчику. Но тут пришла мысль не хуже.