Страница 43 из 320
Марк не стал наносить им душевную травму и вгонять меня в краску. Приблизившись вплотную, он лишь прикоснулся к моей руке со словами:
- Кофе? Спасибо, это то, что мне надо, - и посмотрел так, что на секунду мне стало трудно дышать и захотелось открыть окно.
Семейный завтрак продолжался. Я, взяв на себя роль хозяйки, старалась вовсю. И еще кулинарные хлопоты помогали скрыть изрядное смущение, которое меня не отпускало при родителях Марка.
Периодически воспоминания о прошедшей ночи всплывали перед глазами, заставляя то дрогнуть руку, подливающую кофе, то немного пошатнуться во время очередного маршрута "плита-стол". В то утро мы не стали завтракать в столовой, а остались по-домашнему, на кухне, и это придавало происходящему оттенок обманчивой гармонии, в то время как воздух вокруг, казалось, подрагивал от того, о чем молчали мы с Марком. Но, похоже, из всех присутствующих, это заставляло нервничать только меня.
Марк чувствовал себя преотлично. Он не только блистал остроумием, вел основную тему беседы и заразительно смеялся. В нем проснулось нечто новое - то, чего не было раньше. Буквально за одну ночь он будто бы еще больше вырос и стал шире в плечах. От него разило такой самоуверенностью и снисходительностью, что я еле сдерживалась от того, чтобы не закричать «Что же ты делаешь?!»
"Что же ты делаешь?" – продолжала думать я, наблюдая за тем, как он свысока, будто с несмышленым ребенком, общается с Виктором Игоревичем, как смущает мать безукоризненной вежливостью и подчеркнуто безупречным этикетным вниманием.
Это было одновременно восхитительно и страшно. Подросток вырос и стал взрослым. Опасным, сильным, уверенным в себе, в своем праве на власть и последнее слово в любом разговоре. Виктор Игоревич еще не успел уловить эту перемену, поэтому, воодушевленный общительностью сына, радостно распускал перед ним хвост, повторяя: "Учись, пока я жив" и "Со мной не пропадешь".
Марк слушал его пафосные разглагольствования с ироничной ухмылкой, и чувствовалось, что он просто позволяет отцу формально оставаться главным в этом доме. Но только до тех пор, пока их интересы не пересеклись.
Завтрак постепенно подходил к концу. Напрямую мы с Марком до сих пор не сказали друг другу ни слова. Виктор Игоревич, сладко потягиваясь с дороги, говорил об обеденном сне, о том, что надо разобрать чемоданы, Валентина Михайловна помогала мне с посудой, восхищаясь моим характером и шепотом укоряя мужа за жуткую забывчивость, но чувствовалось, что даже этот недостаток ее умиляет. Я не сердилась на нее, наоборот, очень даже понимала. Ведь я сама слепо обожала ее сына со всей его категоричностью и воинственной нетерпимостью.
Наконец, кухня опустела. Первыми ушли Марк с Виктором Игоревичем: на пике приятного общения тот возжелал показать наследнику какие-то книги по менеджменту без малейшего подозрения о том, что его сын никогда не интересовался этим. В разговоре Виктор Игоревич всегда слушал только себя, а Марк, пребывая в прекрасном настроении, и не думал возражать, не без удовольствия подыгрывая отцу.
Мы немного посидели в гостиной с Валентиной Михайловной, посмотрели отпускные фотографии, затем она торжественно вручила мне очередной ворох подарков (сувениры и обновки из одежды) и, почувствовав усталость с дороги, тоже захотела подняться к себе и передохнуть.
Я была счастлива остаться в одиночестве, слишком устав от этого показательного спектакля «Хорошая семья и примерные дети». Моя настоящая новая жизнь была замечательной, но требовалось время, чтобы к ней привыкнуть.
Несколько минут я просто сидела, глядя в одну точку. Потом решила - отдыхать, так отдыхать. Я немного побродила по притихшему дому и уже почти дошла до своей комнаты, как за последним поворотом коридора меня настиг Марк. Сильные руки обхватили сзади, горячее дыхание опалило щеку. Стремительно развернув меня лицом к себе, он впился в губы жадным поцелуем, и столько страсти, столько нетерпения было в каждом его движении, что я только сейчас поняла, чего стоила ему эта рафинированная вежливость за завтраком.
- Привет! - жарко прошептал он в перерыве между поцелуями. - Наконец-то они от нас отстали.
Дальше я уже совершенно ничего не понимала, только спустя какое-то мгновение осознала, что ноги мои парят где-то в воздухе, а руки крепко обхватили шею Марка. Старясь не слишком шуметь, натыкаясь на углы и давясь от смеха, мы добрались уже до моей комнаты, в которой вчера так никто и не ночевал.
Теперь мы любили друг друга при свете дня, сначала неторопливо, наслаждаясь откровенностью, которую дает солнечный свет, узнавая в деталях малейшие особенности друг друга. Чувство единения в этот раз было более осознанным, поначалу мы даже пытались контролировать себя. Марк очень боялся причинить мне боль любым неосторожным движением, но даже она была сладостнее всех подарков и ласковых слов от других людей. А потом мы потерялись, исчезли, утонули друг в друге, в том сумасшедшем водовороте, который рождает страсть. Не пытаясь более удерживаться даже за крошечные осколки сознания, мы растворялись в нашей близости бездумно, слепо, до исступления, желая только одного - умереть и опять родиться, вместе. Чтобы так и прожить всю оставшуюся жизнь, только вместе. Чтобы не было ни малейшей возможности дышать по отдельности, радоваться жизни или утешаться в горе. Никогда друг без друга.
- Ты такая хрупкая, - произнес Марк, когда мы лежали рядом, пытаясь выровнять дыхание, так чтобы каждый вдох и выдох получался у нас синхронно. - Такая тонкая. Иногда мне кажется, я могу тебя сломать. И в то же время, ты очень сильная, и я могу не бояться быть... быть собой. Это удивительно.