Страница 21 из 320
Я всегда умела хорошо держаться на публике, так что происходящим остались довольны почти все присутствующие, и каждый получил, что хотел. Друзья Виктора Игоревича, не снимая с лиц масок важности, расспрашивали меня о жизни в детском доме, о том, хорошо ли заботятся о нас соответствующие инстанции, какие проблемы волнуют детей-сирот и какое будущее мы выберем для себя, как равноправные граждане самой лучшей в мире страны. Я, не жалея красок, говорила о том, что все у нас хорошо, как нам помогает новый замечательный шеф (и это была чистая правда), а Казарин-старший только расцветал в лучах моих похвал, импозантно заливаясь румянцем и красиво позируя фотографу, в основном, соло.
Дальше я прочла парочку традиционно любимых власть имущими стихотворений и один небольшой монолог, сорвав бурные аплодисменты. После этого мы с Виктором Игоревичем и корреспондентами могли, наконец, уединиться в его кабинете для интервью, которое должно было стать жирной галочкой в графе "успешно" напротив сегодняшнего вечера. И тут я снова начала нервничать и беспокоиться по двум причинам. Во-первых, из-за Марка. Нас усадили по разные концы стола, меня - ближе к важным чиновникам, он же сидел рядом с крайне недовольной его обществом матерью. Так что за весь вечер нам так и не удалось перекинуться хотя бы фразой, хотя бы парой слов. Второй же причиной стали снимки, которые должны были сделать во время нашей беседы, а в финале вообще планировалось снять меня с благодетелем крупным планом для двойного портрета.
То, что мой внешний вид находится в состоянии не подходящем для портретной съемки, я поняла еще в самом начале вечера, пока Валентина Михайловна разглядывала меня с недоуменным видом. Но усугубить собственный позор, позволив запечатлеть все это на пленке и выставить на обозрение тысяч глаз, я не могла. Одна только мысль об этом была невыносимой для меня. Поэтому, попросив небольшую отсрочку, чтобы собраться с мыслями, я сбежала в ванную комнату (благо, на территории пусть шикарно обустроенной, но стандартно спланированной квартиры ванные и туалеты располагались почему-то на самом видном месте в коридоре).
Открыв кран с горячей водой, я спешно попыталась пригладить волосы, умылась, пощипала себя за щеки для более свежего вида, но полученный результат был все равно очень плох. Из зеркала на меня смотрела испуганная, раскрасневшаяся веснушчатая физиономия с рыжими бровями и ресницами, вокруг которой упрямыми вихрами топорщились мокрые, но по-прежнему непослушные волосы. От отчаяния мне хотелось заплакать. Ну как можно давать какое-то там интервью в подобном виде? И почему я раньше не задумывалась, как выгляжу во время своих выступлений, да и вообще, каждый день!
Неизвестно, чем бы закончились мои душевные терзания, потому что я была недалека от мысли запереться здесь, наедине со своим ужасным отражением и никуда больше не выходить, если бы в дверь настойчиво не постучали.
Подпрыгнув на месте, как пойманный на горячем воришка, я испуганно зажала руками рот, не зная, что сказать. Стук в дверь повторился, на этот раз еще более резко. Я по-прежнему молчала, застыв с круглыми от ужаса глазами.
- Алексия! Ты здесь? - донесся до моих ушей неожиданно приятный и мягкий голос. - Впусти меня. Это Валентина Михайловна. Впусти, не бойся, у меня кое-что есть для тебя.
Дрожащими руками я открыла защелку, впуская хозяйку дома, не в силах произнести ни слова и не зная, куда глаза деть. Мне почему-то было очень стыдно за все происходящее.
- Правильно, к фотосъемке надо подготовиться, - одобрительным тоном произнесла она, еще раз внимательно осматривая меня с головы до пят, и замечая следы моего неумелого прихорашивания. - Сейчас мы сделаем все, что надо, - заверила блистательная красавица, ставя на полку перед зеркалом маленькую сумочку-косметичку.
- Можно попробовать очень легкий макияж, - рассудила вслух Валентина Михайловна. - Девочке твоего возраста не пристало ярко краситься. Но ресницы и брови мы немного выделим. А ну-ка... смотри на меня. Не дергайся, - и она, раскрыв свою чудо-сумочку, извлекла оттуда невиданные ранее приспособления: карандаши, широкую кисть, еще какие-то затейливые тюбики. То, что это была жутко дефицитная французская косметика, доступная только избранным, я знать не могла, поэтому доверилась ей практически без стыда и страданий по поводу собственной никчемности.
Через десять минут приготовления были завершены. Я снова смотрела на свое отражение, но на этот раз не верила тому, что вижу. Неизвестно, какое волшебство сотворили легкие, невесомые взмахи кисти и пуховых подушечек, которыми орудовала Валентина Михайловна, но из зеркала на меня глядела совершенно другая, незнакомая девочка. Она тоже была рыжая и веснушчатая, но лицо ее светилось свежестью и задором, а нежно-персиковый румянец, разлившийся по щекам, лишь подчеркивал белизну ее кожи. А еще у нее появились брови и ресницы! Аккуратно подкрашенные в светло-коричневый цвет, они оттеняли самое красивое, чтобы было у этой новой девочки - глаза. Большие, темно-серые, таинственно сияющие - в них можно было утонуть, если смотреть слишком долго.
Чувствуя, что меня саму затягивает их отражение, я резко отстранилась от зеркала, вздрогнув, будто от испуга.
- Это не я.
- Это ты, - заверила Валентина Михайловна, одобрительно кивая и получая явное удовольствие от результата своих действий. - А давай-ка я тебя причешу! - внезапно заявила она звонким голосом, в порыве женского азарта забывая обо всех своих опасениях насчет моей детдомовской нечистоплотности.