Страница 31 из 40
– Да-а, я вижу, – сказал Йоаннес и, нарочито ничего не касаясь, подошел к ней. Надвинулся так, что Элин села на кровать. Расстегнул ремень, дал штанам упасть, разворошил юбки Элин, взял ее под коленки, резко задрал, так что Элин, вскрикнув, повалилась на спину. Закусила палец, чтобы не будить соседей, которые, кажется, спали всегда, потому что на любой шум в любое время начинали колотить в стену.
Йоаннес надувал щеки и возился, Элин приподняла голову полюбоваться милым старательным лицом, а потом откинулась, уперлась макушкой в стену и закрыла глаза. Приподнялась, когда из-под нее потянули белье. Охнула от толчка, дотянулась, дернула Йоаннеса за рукав, прошептала: ниже, ниже... Йоаннес отстранился, нащупал пальцем и на этот раз попал. Элин охнула громче, снова закусила палец, другой рукой уперлась в стену над головой. Сжала коленями бока. Подумала: так ли выглядела госпожа библиотекарь со своими юными любовниками? Она дама в теле, в отличие от Элин. Элин представила, что, будь у нее грудь потяжелее, она сейчас моталась бы от движений, а на мягкий живот можно было бы положить руку... она провела себе по груди на живот, прижала ладонь. Не то. У Орифии было бы то. А у Резели... а у Резели длинные ноги, они бы хорошо смотрелись на плечах. Элин подняла ноги, устроила на плечах у Йоаннеса, тот ухнул, взял ее под юбкой за попу. А у Конлы сильная попа, и все сильное, подумала Элин, она ногами свернула бы шею, если бы хотела. А у Кенана сильные руки, и он уж держал бы – так держал бы, и двигался бы почаще. А Ферик видал, как все у женщин устроено, раз доставал оттуда младенцев, и уж точно бы не промахнулся, и сейчас бы не забывал... Элин примяла собравшиеся на животе юбки, сунула руку между ног, потревожила сокровенную точку пальцем, прогнулась. Вот так... А у Нейла большие ладони, и ступни, кажется, тоже большие, надо будет приглядеться. А это обещает и большую мужественность, которая наполнила бы Элин целиком, а не хлюпала сейчас, едва тревожа вход.
– Сильнее, прошу, – простонала она.
Йоаннес задвигался сильнее, и, наконец, стало внизу живота туго, налилось и разрядилось. Элин сжала зубы на пальце, застонала от боли и расслабления, медленно приоткрыла глаза.
– Ты великолепен, как и всегда, – сказала Элин, согнула и разогнула палец, растерла.
Йоаннес, отдуваясь, снял ее ноги с плеч, отошел, придерживая брюки, огляделся, сдернул с гвоздя, где раньше висело зеркало, полотенце, полил на него из кувшина над тазом. Пока вытирался, Элин ощупала себя, достала платок обтереться, прежде чем опускать юбки, но платок был в руках жесткий, и она мяла его в ладони и глядела в потолок. Спросила:
– О профессоре Коппенсе не упоминали ли, что он собирается куда-то отбыть? В поездку, на ученое собрание?
Йоаннес застегнулся, пожал плечом. Сказал:
– Как будто бы нет. Я же сказал – узнаю, что смогу.
– Не видал ли ты, чтобы он с кем-нибудь спорил?
Йоаннес буркнул: прикройся, дернул ее юбки к коленям. Скомкал полотенце, уронил в таз. Спросил:
– А тебе какая печаль?
– Я же говорила, дружок, – ответила Элин, отложила платок, села на кровати. Стараясь не слишком возиться, чтобы не замарать нижние юбки, встала. – Он обещал мне помощь.
– Просто так обещал?
Элин нахмурилась. Йоаннес сказал, что ему пора, провожать не надо, он найдет дорогу. Зацепился башмаком о зонтичницу у двери, выругался, повторил: “Бардак!”, и вышел.
Элин развязала юбки, сбросила их к ногам, выпрыгнула и принялась себя тереть. Подняла глаза. На стене под гвоздем темнело округлое пятно, иной формы, чем тетушкино зеркало, которое Элин, отдуваясь, нацепила туда, а потом сняла. Меньше зеркал, подумала она, меньше волнений.
Она подобрала юбки, бросила на стул, осмотрела и натянула белье, вытащила из кучи одежд гимнастические штаны, нацепила. Дома – можно, дома – прилично, тем более, единственный гость, которого она ожидала бы, уже ушел.
Элин прополоскала и отжала полотенце, повесила на край столика. Подобрала юбки, разложила на кровати, принялась осматривать: уже бывало так, что после шалостей оставались следы, а она не замечала. Нужно освоить те же чары, что знает Резель, как оказалось, чрезвычайно полезные. Элин огладила юбки, разворошила, отложила попавшийся под руку платок. Потом взяла его, полила из кувшина. Вода в тазу тут же окрасилась в розовый, а платок намок и пошел красными разводами. Элин комкала и терла его, полоскала в нечистой воде, поливала чистой, пока не извела всю. Сказала:
– Вот видите, ничего доброго не вышло из вашей жизни на два дома. – Она снова отжала платок, встряхнула, посадив капли на стену. – Уморили вас, скорее всего, те самые несчастные дети, о которых вы так пеклись и которых сватали мне. – Поправилась: – Быть может, не те самые, но какие-то из. Это, безусловно, доказывает, что я была права, а вы – нет.
Голова была совсем на него не похожа. Как тетя во гробу не была похожа на себя. Элин скомкала влажный еще платок, бросила в ведро за тумбочкой, прямо на слой яблочных огрызков, отряхнула руки.
Сказала, глядя в окно:
– Резель, тем не менее, плакала. Будет вам благодарностью.
Задернула плотную штору и, не раздеваясь, забралась под одеяло: повеяло холодом. Элин сказала себе, что после такого дня полежать с часок не зазорно, но не более.
Проснулась, когда уже светало.
К аудитории прибежала запыхавшаяся. Уже толкавшееся у дверей собрание ничего не сказало, хотя и заметило ее прибытие. Они были тихи весь день, и когда Элин спросила: “Пойдемте?”, только покивали и потянулись за нею без слова.
Хаос начался уже на площадке перед библиотечными дверьми: книги колоннами высились вдоль стен, и между ними ходил плешивый господин (которого Элин где-то здесь видала, но не помнила, в связи с чем), наклонялся, помечал на листе, отстукивая ручкой по корешкам, считал. Компания протиснулась мимо него, буркнув положенные приветствия. Уперлась в баррикаду из книг прямо у входа. Половина полок пустовала, книги сгрудились у их подножия, словно сброшенные землетрясением. На одной из полок висела обширная нечистая тряпка. Элин налегла грудью на баррикаду, огляделась. Отшатнулась, когда сбоку выпрыгнула взмыленная госпожа библиотекарь.