Страница 84 из 154
Подползаю к Аркаше, отпихнув Лору. Почему-то это важно – заглянуть волку в глаза, ядовито-жёлтые, с расширенными от боли зрачками… Почему жёлтые? Он же всегда синеглаз, в любом обличии!
Потому, что он умирает.
Собственная боль мешает сосредоточиться.
- Ло, - говорю, задыхаясь, - как хочешь, но вытащи из него эту штуку. Только не пугайся, он начнёт кровью кашлять. Нужно сразу с обеих сторон рану закрыть, чтоб воздух в лёгкое не шёл. Я чи… - у меня перехватывает дыхание. - … читала про такие раны.
- Он же умрёт, - шепчет она. – Как только вытащу – сразу умрёт.
- Мы всё равно не успеем ни к сэру Майклу, ни к ближайшему лекарю. Смотри, у него уже глаза изменились.
Лора удерживает рыдание. Берёт себя в руки. Из зарёванной бабы превращается в суровую подругу-воительницу.
- Потерпи, - сухо говорит Аркадию и примеряется к торчащему наконечнику. Мне кто-то протягивает льняной сарафан, шепчет: «Перехвати этим, другой сейчас на полосы надерём». Держу сарафан наготове. Лора, напрягшись, обламывает наконечник.
- Прости, Аркаша!
И резким движением выдёргивает дротик. Волк, по-человечески охнув, булькает, закашливаясь. Поспешно обматываю, перетягиваю сквозную рану и прижимаю ткань плотнее в месте входного и выходного отверстий. Что дальше?
Что он делал, сэр Майкл, когда я умирала? Что-то говорил на латыни… Где я тут возьму латынь?
И тут у меня перед глазами возникает картинка из далёкого детства: лесная поляна, опрокинутое лукошко с клюквой, зареванный пацан, мой старший братец на полусгнившем пеньке… Штанина на ноге задрана, а под коленкой – две точки, сочащиеся кровью. Бабушка ласково гладит его по колену и прикладывает к гадючьему укусу подорожник. И нашептывает, отчитывая, отговаривая.
«...Живый в помощи Вышнего, в крове Бога Небесного водворится...
Не убоишься от страха ночного, от стрелы летящия во дни,
Не приидет к тебе зло, и рана не приблизится телеси твоему.
Яко Ангелом Своим заповедаю о тебе, сохранити тебя во всех путех твоих:
На руках возьмут тебя, да не преткнёшь о камень ногу твою.
Долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое…»
Слова приходят, словно не из памяти рождаясь – из сердца. Не из древней книги, чтимой многими, но из наговора тысяч женщин, провожающих в путь своих родных и любимых, слова ограждающие, оберегающие, спасительные. Единым духом шепчу речитатив, коим бабушка провожала нас в дальнюю дорогу, отчитывала от болезней, ожогов да случайных ран, полученных в уличных драках. Не уверена, что помню всё до единого, но каждое слово кажется мне весомым и зримым, как целебное пламя Королевского Рубина, которого, вроде бы, и существовать не должно, но оно – было! Вот и сейчас я вижу, как слова – нет, аура слов - срываются с моих губ, растекаются по волчьей шерсти, слипшейся от крови, проникают под повязку. И чувствую, как раскалённый штырь в моей груди постепенно остывает, истончается.
Вот только аура моя, хоть и целительная, но не голубая и не золотистая. Она ослепительно-изумрудная. Это - не сэра Майкла цвета.
Неважно. Главное, что волчьи глаза постепенно окрашиваются зеленью, потом синевой.
Шерсть, закурчавившись, редеет, перекинувшись в чуть заметный пушок на теле. Втягиваются когти. Уплощается морда и видоизменяются зубы. Исчезает хвост. Тело трансформируется. И… прав был Аркадий, это не слишком эстетично, но отойти я уже не могу, просто отворачиваюсь и молча растягиваюсь на песке. Я снова выпита досуха.
А кольцо-то, Ваня? – укоризненно напоминает внутренний голос. Дарёное, паладиновское, сожми-ка его покрепче.
Оно помогает. Нахожу в себе силы повернуться на спину и даже сесть, а тут и девочки в несколько пар рук меня поддерживают, до этого-то, видно, не осмеливались подойти, чтобы не помешать.
- У тебя получилось, – сдавленным голосом говорит Лора. – Вань, какая ты… - Она тянется меня обнять, но вдруг отстраняется. – Как бы мне тебя не повредить, что-то ты как смерть, бледная! Что дальше-то делать, и с ним, и с тобой, скажи? Я такого лечения ещё не видела!
- Его в тенёк, и пусть поспит, а меня тут оставьте, и чтобы никто не мешал. Да, как проснётся - питья ему горячего и сладкого, вроде чая, и поесть.
Я выдаю сборные рекомендации из собственного горького опыта – и почти сразу же отключаюсь. Ухожу в себя, как уходил не так давно сэр Майкл. Только и успеваю почувствовать, что под голову мне подкладывают что-то мягкое.
Это что же мне, второй раз за сегодня заряжаться? Ох, нелёгкая наша паладинская доля…
И всё есть, и солнце сверху, и тишина внутри, и умиротворение от хорошо сделанной работы, но не могу воспарить, как тогда на лугу. Потому что нюх мой безошибочно даёт знать: песок поблизости всё ещё в густо-вишнёвых пятнах, к пролитию которых и я руку приложила.
Эх, Ванька, под солнышком, на душистом сенце, под бочком у прекрасного сэра куда как хорошо да романтично силы восстанавливать, а вот что делать в настоящем бою? Там ведь некогда о высоком рассуждать, нужно друзей с того света вытаскивать, и где ты найдёшь главное для ауры - любовь?
Люби тех, кого спасаешь. А кого только что завалила, просто вычеркни из памяти - они сюда не подарки раздавать пришли, вот и напоролись. А ты думай о Лоре с Аркадием, о девицах-воительницах, о лошадицах их, прекрасных, как они сами; солнце это люби, что снова силу в тебя вливает, небо, что куполом раскинулось…