Ледяное сердце

Когда я начала приходить в сознание, в нос сразу же ударил запах больницы, запах препаратов, запах смерти. Для меня синоним слова «больница» – смерть. Каждый раз, когда я в неё попадала, то кто-то умирал. Я практически не болела, поэтому в больницах бывала редко, очень редко. Первый раз попав в неё, мне сказали, что мама и папа уехали и больше не вернуться ко мне, второй раз умерла Сара. Она была моей единственной подругой, которая была рядом и поддерживала меня, как может поддержать десятилетний ребёнок. Она была милой, весёлой девчонкой с карими глазами и чёрными волосами, мы были ровесницами. Кто-то скажет, что в шесть лет, что в десять невозможно ощущать всё остро, но я с легкостью могу сказать, что это не так. В любом возрасте смерть ощущается остро. 

Я точно помню глаза бабушки, когда она мне говорила, что мама и папа уехали, помню ужас в глазах Сары, когда она побежала за своим любимым котом на проезжую часть, помню, как машина врезалась в неё, оглушающий крик Сары. Я помню всё, но говорю, что не помню ничего, а они верят, ведь детский мозг мог просто стереть воспоминания, заблокировать их. Никто не знает, что это я отпустила чёртового кота, из-за меня Сара побежала за ним, из-за меня она умерла, но об этом никто не узнает. Это всегда будет со мной. После её смерти я окончательно закрылась от людей, меня пытались водить к психологам, психиатрам, но ничего не выходило, поэтому они просто опустили руки, а я росла, росла одна, сама по себе.

Я хотела открыть глаза, но попытка увенчалась неудачей, веки отказывались подниматься. Я попыталась пошевелить хоть какой-нибудь частью тела, и у меня вышло. Я легонько пошевелила левой рукой и тут же почувствовала дискомфорт. Было ощущение, что в руку что-то воткнули, а если я нахожусь в больнице, то не сложно было догадаться, что это была игла, а если игла, значит капельница. Живот завязался в узел. Мне стало плевать, что со мной, даже стало плевать, что я нахожусь в больнице. У меня был один вопрос: «Сколько я нахожусь там, где нахожусь?» 

Всё-таки открыв глаза, я повернула голову и увидела иглу, вставленную мне в вену, трубку, по которой текла какая-то жидкость, ну, а потом саму капельницу со стеклянной ёмкостью. Кажется, всё не просто плохо, а ужасно. Я попыталась хоть немного привстать, но скрип открывающейся двери и резкий голос меня остановили. 

– Не шевелись! – через секунду этот голос уже намного спокойнее спросил. – Пить хочешь?

Хочу? Только сейчас я поняла, что ни во рту, ни тем более в горле не было никакой жидкости. Я кивнула, а он помог мне попить. Как я ненавидела такое состояние. Как я ненавидела быть беспомощной, слабой, уязвимой.

– Ничего не хочешь рассказать? – я почувствовала, что матрас прогнулся ещё сильнее под тяжестью тела Стаса. 

Что я могу ему рассказать? Я даже не знаю, что со мной и сколько я здесь нахожусь. Слабым голосом и еле слышно я произнесла:

– Почему я здесь?

– О-о-о, эта часть мне больше всего нравится. Это я хочу у тебя спросить, почему ты здесь. Тебе повезло, что я шёл возле школы. Иначе бы не знал, что произошло.

Опять эта фраза «Тебе повезло». Да, мне вообще по жизни везёт. Иногда удивляюсь своей удачливости.

– Почему я здесь? – тот же вопрос и тот же слабый голос.

– У тебя переутомление и легкое сотрясение мозга. Вот объясни мне, как можно получить сотрясение, сидя в доме на жопе ровно?! – я его не видела, но чувствовала, что он начал злиться.

Сотрясение?! Что же это такое? Чёрт, что теперь делать-то?!

Как? Упади в бассейн и узнаешь. 

– Это случайность.

– Случайность?! Ты видишь, к чему привела твоя «случайность»?! 

– Стас, не начинай, пожалуйста. Сколько я здесь? 

– Сейчас 14:25, среда.

Среда? Был только понедельник. Чёрт. Я была в отключке два с половиной дня. Интересно это тоже очередное счастье?

– А…

– Я никому ничего не говорил. Я знаю тебя.

– А…

– Три-четыре недели. Это сотрясение, а не порез.

– А…

– Это витамины, от них тебе ничего не будет. Только будешь похожа на наркомана со стажем.

Достал. Так и хотелось встать и убить его, но слабость и игла в вене мешали это сделать.

– Раздражает.

– Что?

– То, что ты заканчиваешь за меня предложения. Теперь я понимаю Артёма. Меня отпустят домой?

– Нет, – резко, жестко и с какой-то ненавистью отрезал он. – Если тебя отпустить домой, у тебя не будет никакого постельного режима! Поэтому ближайшие три недели ты проведёшь здесь под присмотром опытных врачей! Это не обсуждается.

– Стас…

– Я всё сказал! – он резко встал и вышел из палаты. 

Господи, ну и что мне теперь делать? Какую он наплел историю бабушке с дедушкой? Что теперь будет? Что мне сделает Волков за исчезновение? Хотя, зачем переживать, если всем просто до высокой колокольни на меня. Это факт. Я к этому привыкла. Только Стас и Артём пытаются обо мне заботиться. Даже тогда, когда я ограждаюсь от них. 

– Здравствуй, как себя чувствуешь? 

Тишину в палате разрушил голос медсестры, которая пришла, скорее всего, поменять или убрать эту чёртову капельницу. Я повернула голову и посмотрела на неё: наигранная улыбка, тоскливые серые глаза.

– Никак, вы пришли убрать эту штуку?

– Да, но ненадолго. Скорее всего, вечером тебе её снова поставят.

– Значит, буду наркоманом со стажем, – повторила я слова Стаса, но в этих словах не было ни капли веселья или намека на шутку. 

Наконец вытащив иглу из моей вены, медсестра попросила согнуть руку в локте и вышла. Я смогла сесть, хотя слабость во всём теле осталась. Рядом с кроватью стоял мой рюкзак. Поставив его на кровать, я начала в нём копошиться и, найдя телефон в самом дальнем углу, достала его и разблокировала. На экране высветились пропущенные вызовы от «Мудачино», «Антон», «Арсений» и от какого-то неизвестного номера. В общем счёте пропущенных было шестьдесят штук. Такого в моей жизни ещё не было. Мне нужно было узнать, что Стас наплёл родственникам. Антону я звонить не стала, не думаю, что ему хоть что-то рассказали, а вот Волков, как я успела понять, добивается того, чего хочет. Набрав номер Андрея и положив телефон к уху, я стала ждать его ответа. Он не заставил себя долго ждать, уже через четыре гудка поднял трубку.

– Чего-то хотела или просто так звонишь, поиздеваться? 

Голос был холодным и безразличным, он злился. Вот только на что ему злиться? Мы встречаемся только из-за его же шантажа. Знаю я его меньше месяца. Мы, по сути, чужие люди.

– Эм…просто.

Как-то не очень убедительно произнесла я.

– Ясно.

И наступила тишина. Ни я, ни он ничего не говорили. Я просто не знала, как у него спросить, что наплёл Стас.

«Только не бросай трубку, Волков» – крутилось в моей голове. Мне просто на просто нужно было задать простой вопрос. Когда я собралась с духом, то меня перебили.

– Вот мне интересно. Я, конечно, понимаю, что мне ты не то, что не доверяешь, ты меня терпеть не можешь из-за некоторых моментов. Мне плевать, что тобой движет так поступать, но я тебя совершенно не понимаю. Женская логика ли это или ещё что-то. Если честно мне плевать, но ты могла написать хотя бы СМС, что уезжаешь. Ты вообще представляешь, что было с твоими бабушкой и дедушкой, когда им позвонили со школы и сказали, что ты ушла, и слова не сказав?! Просто встала и ушла! Естественно не знаешь…

– Андрей…

– Я не договорил! Ты можешь думать не только о себе хоть иногда?! Плевать тебе на меня, Сеню, Лилит, Антона, но ты можешь подумать хотя бы о бабушке с дедушкой!

Дальнейших его слов я не слышала, так как сбросила вызов и швырнула телефон обратно в рюкзак. 

Было обидно, паршиво, но главное было то, что он был прав. Во всем. Ну, почти. Мне не плевать на всех, на многих, но не на всех. Я могу относиться к человеку отстранёно, холодно, но если ему нужна помощь, то я помогу. Вот такой я странный человек. И первое мнение Андрея обо мне точно такое, какое я создавала на протяжении многих лет.

Я всю жизнь притворяюсь каким-то другим человеком, никто не знает обо мне фактически ничего. После смерти Сары я никого не подпускала к себе слишком близко, всегда держала дистанцию. Сначала держала, а потом вовсе перестала общаться и обращать внимание на людей. Так я и живу шесть лет, но сейчас мне хочется измениться, хочется завести друзей, чувствовать хоть что-то к кому-то. Только вот я сама всё испортила. Сейчас все на меня злятся и думают точно так же, как Волков, что мне просто плевать.

Вновь достав телефон из рюкзака, я убедилась, что Андрей мне не перезванивал, это было и хорошо. Я открыла пропущенные звонки и была почти уверенна, что неизвестный номер, это номер Лилит.

«Пора менять свою жизнь» – с этими мыслями я провела пальцем по экрану, набирая номер. Спустя пару гудков мне ответили.

– Да? Кто это?

Ха, даже так.

– Катя. 

– О-о-о, неожиданно. Что-то хотела?

На заднем плане у неё играла музыка, но, скорее всего, это была не её музыка. Слишком громкая так ещё и тяжёлый рок. Голова начала болеть только, услышав такие басы.

– Да, только ты можешь уйти куда-нибудь, где потише и не людно.

– Ага, в туалет.

– Я серьезно.

– Я тоже.

Пора начать говорить правду.

– У меня сотрясение, так что твоя музыка на заднем плане не улучшает ситуацию.

Я думала, сейчас начнутся вопросы или хотя бы требование объяснить, но вместо этого я услышала открытие и закрытие двери, и, что самое главное, тишину.

– Ты в больнице, – скорее утверждение, чем вопрос.

– Ну-у, вроде как.

– Почему не сказала?

– Была в отключке всё это время.

– То есть в отключке?

– То и значит, я очнулась максимум час назад.

– Но все думают, что ты на курорт уехала.

Ух ты. Как Стас замахнулся.

– Ага, с пятиразовым питание и надзором. Слушай, ты серьезно в туалете?

– Это единственное место в доме, где тихо и безлюдно.

– Ладно, кажется. Пусть все дальше думают, что я на курорте, хорошо?

– Хорошо, но я не понимаю почему.

– Ты не представляешь сколько мне надо было сил, чтобы тебя набрать.

Она хотела что-то сказать, но я её перебила, так как в палату зашла девушка лет тридцати пяти в белом халате.

– Я перезвоню позже, врач пришёл, кажется.

– А Стас сказал, что тебе некому звонить, так как никто не знает. Как ты себя чувствуешь?

– А Вы для начала кто? Если на вас белый халат, то это не делает вас врачом.

Длинные волосы были собраны в хвост, глаза были карего цвета и сосредоточены, а халат был наглухо закрыт. Она достала из кармана стетоскоп, повесила его на шею, а потом и бридж, на котором было написано, что она заведующая отделением, и зовут её Александра Максимовна.

– Понял не дурак, был бы дурак не понял. Чувствую? Хренова. 

– Настолько плохо?

– Голова немного гудит. Вот и всё.

– Не тошнит, не рвёт? Просто голова болит?

– Эм… да. Станет рвать, вы узнаете об этом первая, обещаю.

Я понимала, что это обычные для врача вопросы, а вот для меня это все было в новинку. Она еле видно кивнула, подошла и села на кровать.

– Поднимай футболку, послушаю тебя.

Дальше всё было по стандарту: послушала, померила давление, сказала, чтобы я ни о чем не спрашивала, иначе Стас настучит мне по голове. Когда она, наконец, покинула палату, я взяла телефон и хотела позвонить Лилит, но меня остановили. Парень лет двадцати, который залетел ко мне, промямлил что-то вроде «Только не сдавай» и залез под кровать. Это больница или дурдом? Скорее, дурдом.

– Слушай, к тебе не заходил паренёк лет двадцати, с выбритыми висками?

Голос медсестры вывел меня из состояния шока.

– А он не из психиатрии?

Спросила я первое, что пришло мне в голову.

– Нет, но мы подумываем его туда перевести. 

– Нет, не заходил. Зайдёт, я вам скажу.

– Хорошо, отдыхай.

– Вылазий, она ушла.

Он вылез из-под моей кровати и самым наглым образом забрался на неё с ногами. Я хотела возмутиться, но что-то меня остановило и вместо того, чтобы возразить я стала его рассматривать. Светлые волосы, «модная» причёска с выбритыми висками, серые глаза, прямой нос, пухлые губы. Он был красив, очень красив и это настораживало. Не знаю, кто дернул меня за язык. Больная голова или то, что я спала двое суток, но сначала я сказала, а потом поняла, что ляпнула:

– Ты на гея похож. Ты в курсе? 

Я только хотела извиниться за свой длинный язык, как следующее его выражение повергло меня в шок.

– Настолько заметно? Хотя только ты это и заметила. Я – Рома, а ты?

Меня удивило это спокойствие и добрая, озорная, почти мальчишечья улыбка, которая не спадала с его лица, как только я начала говорить. Мне бы так научиться относиться к людям, легко и непринужденно. 

– Екатерина. Ты серьёзно гей? Просто я ляпнула это так из-за причёски. Ну, и всего остального. Ты слишком красив, – я заметила, как его глаза начали блестеть так же, как и улыбка, – ну, вот опять. Лучше мне заткнуться.

– Да, нет. Говори, мне не многие такое говорят. Тех людей, которых я знаю не в счет, они любят подлизываться, а от тебя идет правда.

М-да, знал бы ты, какая от меня исходит правда. Я уже и не помню, когда последний раз говорила её.

– Первое впечатление всегда ошибочное.

– Не думаю, мелкая.

Как он меня только, что назвал? Мелкая? Были бы силы, убила бы эту смазливую рожицу. 

– Не называй меня так. 

– По сравнению со мной, ты мелкая. 

Вот опять.

– Тебе сколько лет?

– Недавно исполнилось девятнадцать. 

– Ну, а мне шестнадцать в январе было. Три года не такая уж большая разница.

Стандартная реакция. Ничего нового. 

– Шестнадцать? Но ты… ты…

– Маленькая, плоская с глупым, наивным лицом?

Закончила за него я. 

– Я этого не говорил.

– Но подразумевал. 

– Прости?

– Забей. Всё нормально, я привыкла.

– Ладно, мелкая. Дайка свой телефончик. Обещаю, есть его не буду.

Я протянула ему телефон, он в нём что-то потыкал и вернул назад.

– Станет скучно, звони, пиши, и я приду. Я тут надолго, а ты?

– Недели три-четыре.

– Я тут уже месяц. Увидимся, мелкая. И без возражений.

После этого он встал и вышел, а я так и не поняла, фраза «И без возражений» относилась к тому, что мы увидимся или к тому, что он называет меня «Мелкая». 

Я посмотрела свои контакты и почему-то не удивилась, когда увидела новый номер с именем «Ромочка♥». Я закатила глаза, но переименовывать не стала, пусть будет. 

Следующие три с половиной недели для меня прошли очень скучно. Сначала я спорила со Стасом, что мне можно находиться дома, но он стоял на своём, а как только я начинала говорить про то, что эта Vip палата слишком дорогая, он очень сильно начинал злиться и кричать, поэтому я просто плюнула на это. Я только попросила привести мне мои альбомы и карандаши, чтобы не сойти с ума в четырех белых стенах. Иногда мне действительно казалось, что я нахожусь в какой-то псих больнице, не хватало только смирительных рубашек. 

За эти недели произошло не много, но я сдружилась с Лилит, которая приходила ко мне вместе со Стасом, ибо без него её не пускали ко мне. Рома, как и обещал, приходил ко мне, точнее прятался у меня под кроватью, а потом развлекал меня. С ним я чувствовала себя свободно и легко, сначала меня это очень пугало, но потом я как-то смирилась с мыслью, что этот девятнадцатилетний ребенок от меня не отстанет. Он даже заставил с ним сфоткаться под предлогом, что это на долгую и светлую память. Первые сорок минут мы спорили, а потом я сдалась.

И вот теперь стоя в коридоре с рюкзаком на плече, я ждала Стаса, который забирал мою выписку. В душе теплилась надежда, что он придёт, ведь больше мы с ним не увидимся, в этом я была точно уверенна.

– Ну, что, идём?

Ко мне подошел Стас и ждал, когда я всё-таки пойду.

– Конечно.

Вот и всё. Каких-то двадцать минут пешком, и я буду дома. И вся моя рутинная жизнь вернётся ко мне. Выйдя из больницы, я заметила знакомый мужской силуэт. Не обращая внимания на афигевшего Стаса, я подошла к Роме и сказала:

– Не знала, что ты куришь.

– Ну, всё бывает в этом бренном мире.

Я закатила глаза и уже скорее по привычке, чем от злобы произнесла:

– Придурок.

– Стерва.

– Скотина.

– Сучка.

– Козел.

– Дура.

– Ублюдок.

– Я тебя ненавижу.

– О-о, это взаимно, Ромео.

Как-то я заглянула в Ромин паспорт и долго ржала над его настоящим именем, на что он с гордым видом произнёс, что в двадцать один он ко всем чертям поменяет имя, чтобы я издевалась над ним поменьше.

Стас, который стоял максимум в четырех шагах от нас, потерял свою челюсть.

– Если бы это была не ты, я бы тебе давно уже шею свернул.

– Да-да, придумай что-нибудь новенькое, а то каждый день одно и то же. Ладно, мне домой пора. Пока, что ли.

– Пока, что ли.

Он был выше меня на полторы головы, поэтому я встала на носочки, обвила его шею одной рукой и поставила подбородок ему на плечо, а он положил свою руку на мою талию. Это тоже был как бы ритуал. Настолько привычный, что мне стало как-то паршиво от того, что больше никто меня так не обнимет, не поцелует в макушку и не назовет меня «Мелкой».

– Ладно, Мелкая, тебе пора.

– Тебе тоже.

– Пока.

– Пока.

– Слишком банально.

– Пошел к чёрту, придурок.

Он рассмеялся, а я просто улыбнулась. С ним я научилась это делать хоть иногда. На этой фразе мы разошлись, он пошёл в больницу, а я к машине Стаса, чтобы закинуть туда вещи и пойти пешочком домой. 

– Что это было? Я тебя в больницу положил, а не на курорт.

– Ну, все думают, что я на курорте. Так что никто не в обиде.

– Кто он?

– Друг.

– Друг? Кать, ему лет двадцать.

– Девятнадцать. Не волнуйся, больше я с ним не увижусь. И прошу, не разговаривай со мной про это три с половиной недели. Забудь про них и всё.

Я не стала дожидаться его ответа, просто всунула наушники в уши, включила музыку и пошла домой, а по щеке всё-таки скатилась слеза, которая означала, что три недели свободной жизни закончились. Прощай, Рома, здравствуй, паршивый дом, в котором меня все ненавидят.