Ледяное сердце

Октябрь это время, когда деревья раздеваются, а люди одеваются, когда природа готовится к спячке, а человек пытается проснуться после трех месяцев жары и отдыха. Практически все к началу или середине октября втягиваются в рабочие будни, в свой обычный режим жизни. Для меня всё всегда было просто. Школа, дом, летом только дом. Я расписала свою жизнь, но, увы, все мои планы полетели к чёрту, ведь практически месяц я пропустила и теперь не могу втянуть в обычную школьную жизнь. Да и в свою обыденность. Не получается, моя жизнь просто летит коту под хвост. 

Обычно к первым числам октября глаза уже сами собой открывались в 6:40, а в 7:20 я уже выходила из дома, чтобы не опаздывать. Сейчас уже одиннадцатое число, а встаю я с кровати только в семь, если не позже, с огромным трудом и стонами. Мозг и организм никак не могут привыкнуть жить без таблеток и капельниц, и из-за этого я теперь опаздываю на первые уроки минимум на 10 минут. Из-за больницы я расслабилась и вот он, чёртов результат этого «отдыха». Мало того, что практически весь сентябрь я пропустила так ещё и эти опоздания. Раньше хотя бы Маша меня будила, а сейчас из-за того, что я пропала на три с половиной недели и никому ничего не сказала, мне объявили бойкот. За то время, что я дома ещё ни один из членов этой семьи не сказал мне ни слова. Кроме бойкота и моих «просыпав», всё было как обычно. 

Хотя из школьных слухов, которые мне каждый день рассказывает Лилит, я узнала, что рассталась с Волковым, а точнее он меня бросил из-за того, что я опять же пропала и неизвестно с кем и чем занималась. Теперь по школе ходит много слухов «чем», а особенно «с кем» я могла чем-нибудь таким заниматься. Первые пару дней хотелось врезать всем и каждому за их перешёптывания и косые взгляды, а потом я смерилась, хотя, как можно смериться с тем, что вся школа считает тебя шлюхой? Скорее я просто перестала замечать эти взгляды, но желание всех убить у меня осталось, так как из-за моих опозданий теперь не только учащиеся шептались, но и учителя откровенно глумились надо мной. Наверное, первым порывом у Лилит было убить Волкова, а если не убить, то очень сильно покалечить или вырвать язык, чтобы перестал вякать всякую чухню, но я её переубедила.

На часах уже 8:05, а я только подхожу к воротам школы, это могло означать одно, что я опять опоздала. Я чувствовала себя как наркоман, которому нужна доза, чтобы жить нормально, мне же просто нужна была не доза, а витамины, которые мне капали каждый день в больнице. Порой мне так и хочется сходить к Александре Максимовне, чтобы она мне выписала какое-нибудь лекарство, какой-нибудь допинг, чтобы я была похожа на человека, а не на бледный овощ. 

Зайдя в стены школы и подходя к раздевалке, чтобы снять куртку, я заметила людей, которых тут не должно было быть, а именно бабушку и дедушку. Я хотела тихо и мирно пройти мимо, но у меня не получилось этого сделать.

– Катя, так и знал, что ты опять опоздаешь. У тебя это вошло уже в привычку. Сначала вообще не ходить, а теперь опаздывать. Десять минут это уже норма. 

– Простите, Павел Петрович, я просто проспала.

– Так же, как и вчера и позавчера и до этого…

– Да, я просто сильно устаю и всё. 

– Нам нужно серьёзно с тобой поговорить. 

Душа упала в пятки вместе с сердцем, которое так и норовило выпрыгнуть из грудной клетки. 

– О чём?

– Пройдёмте ко мне в кабинет. Это будет долгий разговор.

Теперь меня начала бить мелкая дрожь. Мне конец, сейчас либо меня вышвырнут из школы, либо сдадут в детдом, либо отправят к матери. Второй вариант мне нравился намного больше, чем третий. 

Войдя в кабинет директора, я не стала даже осматриваться, ведь через день в течение многих лет ходила сюда на исправительные беседы, которые мне, конечно, не помогали, а только усугубляли положение. 

– Катя, где ты была на протяжении трёх с половиной недель?

– На курорте, – на автомате ответила я.

– А если правду?

Какую правду? Нет правды, ушла и сказала, что не вернётся.

– Это правда.

– Хорошо, тогда закатай, пожалуйста, свои рукава.

Вот теперь душа, сердце, желудок, да, и вообще все внутренние органы находились у меня в пятках. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно. Если бы я действительно была на курорте, то мои вены были целые, а сейчас они были больше похожи на ситечко, а для них это могло означать только то, что я колюсь, а это совсем плохо. И… стоп, в мою голову только пришла суть моей же мысли, они считаю, что я колюсь, а, если я колюсь, значит, я наркоман. Твою же мать. Всё. Это действительно аут и конец моей жизни.

– Для чего?

Я всегда говорила чётко, даже, когда боялась, но сейчас голос дрогнул.

– Ты нервничаешь. Ну же, чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

– Вы считает, что я колюсь или что?

– Закатаешь рукава – узнаем.

– Я хочу объяснений. Я их заслужила. Вы меня наркоманкой почти назвали. 

– Хорошо. Ты исчезла на длительное время. Неизвестно, где была, чем занималась, и только один человек якобы знал, что ты на курорте. Как только ты вернулась, стала опаздывать, скатилась с отличницы до практически двоечницы. Бледная, черные круги под глазами, ты больше похожа на зомби, чем на нормального человека. Даже раньше ты походила на человека гораздо больше. У меня только один вариант – наркотики. 

Круто, какая логическая цепочка. Я себя так чувствую, но я не наркоман. Никогда бы им не стала. Я даже не курю. Они от меня не отстанут. Я сняла пиджак, расстегнула пуговицу на рукаве и начала его закатывать. Как только я закончила это делать, тут же сказала:

– Это не то, что вы думаете, а ещё у меня есть право на телефонный звонок и адвоката.

На пару минут повисла гробовая тишина. Они молчали, потому что были в шоке от увиденного, а я молчала, потому что боялась. Кто мне сейчас поверит, что это следы от медицинских игл капельниц?

Сейчас у них есть только голые факты, сейчас никто из них не будет углубляться в правду. 

– Какой телефонный звонок, Серебрякова? Как ты это объяснишь? – он жестом показал на мой уже опущенный рукав. 

– Телефонный звонок. Один. И вы всё поймёте. Это не то, о чем вы думаете. Клянусь. Это не то, чем кажется. Поверьте мне, хоть раз, пожалуйста.

Бабушка и дедушка всё это время молчали, а сейчас они вместе с директором покачали головой, давая понять, что у меня нет права голоса. Мне захотелось разрыдаться. Вот прямо на этом стуле перед ними. Что мне теперь делать? Только Стас может подтвердить, что я была в больнице, но и ему сейчас никто не поверит. Есть ещё лечащий врач, но на неё тоже рассчитывать нельзя. Теперь меня только куда-нибудь сдадут. В нарко-клинику, например. Хотя я ни разу в своей убогой жизни не курила, даже не пробовала. 

Мои раздумья прервал скрип двери и серьёзный, слишком серьёзный, голос директора.

– Саша.

– Отец.

Ледяное приветствие, казалось, что в воздухе вот-вот повиснут сосульки. Голос был точно такой же, как и у Александры Максимовны, но проблема в отчестве или я совершенно ничего не понимаю, либо я настолько идиотка. 

Я видела, как Павел Петрович хотел что-то сказать, но когда мой лечащий врач увидела меня, то тут же перебила его.

– Катя? А ты что тут делаешь?

– Не поверите, сижу и молюсь, чтобы меня тут не убили.

– Не паясничай. Я серьёзно.

– Я тоже. Ах, да. Совершенно забыла сказать, вот они считают меня наркоманом. Это первая причина, почему я здесь. А вы? По мне так ваше отчество и его имя не подходят друг к другу.

– У меня отчество отчима. Я не знала про отца ничего, – потом она перевела на своего отца взгляд и таким же ледяным голосом произнесла, – ты тут совсем с катушек съехал? Она, по сути, не похожа на наркомана. Хорошо, сейчас немного и похожа, но это пройдёт. После курса препаратов, которые она пропила, я вообще удивляюсь, как её организм живет без них.

– А ничего, что я всё слышу и ещё можно мне тех чудо таблеток? А то я еле поднимаюсь с кровати и опаздываю. 

– Ты издеваешься? Если да, то я тебя еще на месяц в клинике запру.

– А витаминок, может, каких-нибудь?

– Катя!

– Поняла-поняла. Справляйся, Катя, мол, сама. Сколько я ещё, как овощ буду ходить?

– Ещё недельку, может больше. В зависимости от тебя самой и твоего организма. Катя, выйди, мне нужно поговорить с ними наедине. Иди на урок и, если уж так хочется таблеток, кушай аскорбинки. 

Теперь уже издевалась она. Аскорбинки у меня сейчас вместо завтрака, обеда и ужина. Не отвечая, я подошла к двери, положила руку на ручку и уже хотела открыть дверь, как услышала:

– И ты вообще знаешь, что такое еда? Тебе есть надо. Посмотри на себя: похожа на скелет. Тебя вообще кормят?

– Скорее это я всех кормлю, – пробубнив это, я вышла из кабинета. 

Какое ей дело, как я выгляжу и ем ли я? Ем, иногда, когда сильно приспичит. Достав телефон и посмотрев на время, я поняла, что на первый урок я опоздала окончательно, на каких-то тридцать восемь минут. Я пошла сразу же на литературу, которая находилась на втором этаже. Подойдя к кабинету и опустив свою пятую точку на скамейку, я тут же услышала звонок с урока. Учащиеся стазу начали выходить, а я достала телефон и начала смотреть на чёрный экран, только, чтобы никто ко мне не лез. 

– Ну, и где справедливость? Где она?

– И тебе доброе утро. Не знаю, жизни очень несправедливая штука. 

Я даже не стала спрашивать у Лилит, что произошло, ведь она и так все выложит на блюдечке с золотой каёмочкой. 

– Эта стерва поставила мне тройку за домашку. Только из-за того, что поняла, что я её списала. Вот только не я её списала, а у меня её списали. 

Это было правдой, она была не очень умна в точных науках, а вот английский она знала на «ура». Хотя мои оценки благодаря больнице опустились ниже плинтуса, и все специально меня засаживают, чтобы я попрощалась с золотой медалью, но я все равно пытаюсь выйти на прежний уровень, а именно стать в глазах учителей странной зубрилкой с пятёрками. Все учителя удивлялись, как такая, как я может учиться на «отлично» и очень прилежно. А причина была в одном, я хотела получить золотую медаль и свалить, куда подальше, в универ, чтобы не встречать на улицах знакомые лица. Ну, а еще с жизнью без друзей и увлечений появляется много времени, которое я и тратила на одну учебу.

– Ну, и кто же на этот раз у тебя списал?

– Шестаковский. Представляешь. Мне тройку, а ему молодец. Убью гада при первой же возможности.

– Он тебе нравится, а ты ему. Вот вы и беситесь, отыгрываясь, друг на друге.

– Не начинай только. Эта поганая скотина мне не нравится, у меня к нему даже симпатии нет. 

– Да, да, конечно.

– Я серьёзно, Кать.

– Хорошо, тогда почему любой наш разговор сводится к Арсению? Почему ты всё время сверлишь его взглядом и проклинаешь? Даже сейчас.

– Я не сверлю его взглядом, а строю план мести. И он мне не нравится, Серебрякова.

– И правда, он тебе не нравится, ты в него влюбилась, причем по уши. 

– Екатерина Серебрякова, что ты такое несёшь?!

– Лилит, я ничего не несу, а говорю точные вещи. Если бы это было неправдой, ты бы просто пропустила это мимо ушей, а ты бесишься. Очень сильно. Аж сейчас дым из ушей повалит. 

– А ты у нас психолог? 

– Собираюсь стать. Только семейным. 

И тут я прикусила язык. Чёрт. Я никому, никогда не говорила, кем хочу стать, да и вообще никому ничего не говорила.

– Правда? А я вот не знаю, кем хочу стать. Почему психолог?

Начинается. Как можно ответить на этот вопрос? Я сама не знаю на него ответ. Просто однажды мне захотелось стать психологом. Мне начало нравится наблюдать за людьми и анализировать их поступки, это очень странно, но я никогда и не была нормальной.

– Просто. Я не знаю. Пошли в кабинет, а тут становится слишком людно.

Она только кивнула. До большой перемены, которая была после третьего урока, все было спокойно. Лилит больше ничего не спрашивала, только рассказывала. Я никогда не ходила в столовую, а вот когда начала общаться с ходячим бедствием, это делать приходиться, есть, я не ем, а вот место занять это надо. Я уже сидела за столом и ждала пока Лилит купит себе еды, как какой-то придурок столкнулся с другим придурком и чай, который нёс первый, полетел весь на меня. И ладно бы у него был один стакан, так нет, их было два. И вот спустя пять минут, я стояла в женском туалете, оттягивала белую рубашку, которая была уже не белой, а насквозь пропитана чаем.

Что вот теперь делать? Идти на урок я в таком виде не собиралась, но и домой мне никак нельзя. В голову пришла одна мысль, но я не была уверена, что она сработает, ведь Аня с Артёмом тоже со мной не разговаривали, но попытка не пытка. 

– Ань, не прогоняй сразу, – сказала я, только войдя в кабинет.

– Ладно, не сразу, можно постепенно.

– Ань, пожалуйста.

– Что? – она всё-таки отвлеклась от написания чего-то в каком-то журнале. – Что с тобой случилось, чёрт возьми?

Ну да, я бы, наверное, спросила тоже, если бы увидела такую картину: волосы на половину у меня были мокрые, рубашка целиком была пропитана чаем, ну, и джинсы, но их видно не было.

– Столовая, чай, два придурка.

– Я не знаю, что тебе предложить. Серьёзно. Это не из-за того, что я с тобой не разговариваю. Даже у меня есть капля совести в такой ситуации.

– Может у тебя есть одежда какая-нибудь? Любая.

– Не думаю, что тебе она понравится. 

– Мне нужно на уроке, Ань. Нужно. Пожалуйста. 

– Не думала, что доживу до этого момента. Он исторический.

– А-а-а-нь.

Она подошла к шкафу, я прекрасно знала, что там, скорее всего, платье, но мне было как-то плевать. Сейчас я напялю даже платье. 

– Вот, – она протянула мне простое черное платье и показала жестом идти переодеваться. 

На переодевания у меня ушло всего-навсего минут пять, я не стала смотреть в зеркало, которое весело возле двери. Прошла мимо, вышла и увидела афигевший взгляд Ани.

– Ахринеть, оно на мне так не сидело, как на тебе сейчас. Ты не пойдешь в таком платье и кедах. Иди, возьми туфли.

– У тебя всегда с собой целый гардероб? 

– Нет, мы собирались в ресторан, но теперь я не могу в него влезть. Так что забирай. Дарю. Прям сердце кровью обливается, оно было моим любимым. Кать, что у тебя с венами?

Я знала, что она спросит, а я должна ответить. Теперь обязана.

– Капельницы, я в больнице была. 

Она ничего не сказала, только подошла ко мне и начала поправлять платье, туфли я надела пока она говорила, как любит это платье. 

– Ну, что же, Серебрякова, посмотри на себя. Только пиджак напяль свой.

Я подошла к двери шкафа, в котором было зеркало и, если честно, не узнала себя. Сейчас я действительно была похожа хоть на девочку, а не на парня. Платье действительно сидело на мне, как влитое и самое главное, оно скрывало недостаток того, что груди у меня не было, но оно было коротким, слишком коротким, так как любит Аня. А небольшой каблук и распущенные волосы усугубляли ситуацию. Мне только оставалось навести марафет и идти на трассу.

– Ничего себе. Я похожа на шлюху. Не отрицай этого.

И в этот момент мне зарядили хороший подзатыльник.

– Ты выглядишь, не как шлюха, а как девушка. Я же говорю исторический момент, когда я еще это увижу. Зря телефон в куртке оставила. Что у тебя сейчас?

– Физ-ра.

– Я что, зря старалась?

– Нет, у меня освобождение.

– Тогда вали на свою физ-ру и скажи Артёму, что бойкот исчерпан, а то он так и норовил позвонить тебе.

Я ничего не стала ей отвечать. Идти было неудобно, не из-за туфлей, не из-за платья, а просто потому что я не привыкла так ходить. Не привыкла держать спину ровно, не привыкла идти с высоко поднятой головой, просто для меня это было в огромную новинку. Я никогда не надевала платья, может, когда была совсем маленькой, а в трезвом сознании никогда. Я даже на выпускной не пошла из-за платья, ну, и из-за своих одноклассников, и людей в целом.

Я вошла в зал через раздевалку, чтобы меня видело меньше народу. Не привыкла я, когда на меня пялятся не из-за сплетен, а из-за того, что это просто я. Ну, или из-за того, что выгляжу я, как шлюха. Что вновь возвращает нас к сплетням.

Войдя в зал, я сразу увидела Кострова, а это могло означать только то, что у нас совмещенный урок с одиннадцатым классом. И не просто с одиннадцатым классом, а с классом моего брата. Вот что сегодня за день? Играли они в баскетбол, этот вид спорта был у нас основным, в волейбол мы практически не играли. Ваня хотел сделать пас, но мячик выпал у него из рук, а я поспешила к Артёму, но на каблуке не очень побегаешь. 

– Артем Борисович, отпустите меня домой, – Артём повернул ко мне голову, хотел уже что-то сказать, но рот у него так и остался открытым.

– Господи, избавь этот мир от дибилов. Скажешь хоть слово по поводу моего вида, и я засуну тебе конус в задницу, который стоит в подсобке, – я сказала это очень тихо, ибо он мой учитель, а не друг.

– Что случилось? – еле выдавил из себя этот идиот.

– Столовая, два придурка, чай. Всё? Отпустите меня домой.

– Не могу, и ты это знаешь. Так, ну и что у нас игра встала, я не понял?! Продолжаем играть, быстро!

– Тут не только игра встала, а ещё кое-что.

– Лилит, твою мать!

– Подруга, это правда. Ты посмотри на них.

– Никогда!

Я резко развернулась и пошла назад в раздевалку. Там от меня будет больше толку. Вот и как идти домой? Чёрт, твою мать. Лучше бы я была в мокрой рубашке. А ещё алгебра, на которой я должна присутствовать в обязательном порядке.

– Подруга, я в афиге. Тебя не было минут двадцать, а ты уже…

– Пожалуйста, помолчи. Мне ещё так на алгебру идти и домой. А ты стоишь, издеваешься. 

– Не правда. Просто все в шоке.

– Иди в задницу, ладно?

– Не пойду…

– Кать, ты совсем ах…афигела?!

О-о-о, Антон стал со мной разговаривать. Стоило только вырядиться шлюхой.

– Если у тебя есть запасные рубашка и джинсы – не откажусь, – спокойно ответила я.

– Это женская раздевалка, вы что тут забыли?! Особенно этот?

Значит тут ещё либо Волков, либо Костров. Они их ненавидела почти равносильно. 

– Ты как домой пойдёшь?!

Сколько заботы. Интересно, а что будет, если я с парнями вдруг ходить начну?!

– Ногами по асфальту. Только думаю, вот что ноги от каблуков устанут.

– Я иду с тобой, а Андрей отгонит машину.

– У меня прав нет.

– Не важно. Ты меня поняла?

– Поняла-поняла. Только вот знаешь чего не пойму?! С чего такая забота?! Мозги кто-то промыл?! Или нет, ты привык видеть меня парнем. Именно. Толстовки, рубашки, джинсы, а тут такое. Ты просто не знаешь, как себя вести! А я вот знаю. Веди себя, как обычно. Я привыкла расти без брата. И твоя «забота» мне не нужна была тогда, не нужна и сейчас!

– Я все сказал!

– Отлично. 

Я схватила рюкзак и вылетела из раздевалки, так быстро, как могла. Алгебра прошла спокойно, почти, не считая взглядов одноклассников и одноклассниц. Все было спокойно. Антон, как и сказал, стоял и ждал меня возле школы. Я же прошла мимо него. Это была не гордость, а правда. Он никогда не заботился, не говорил со мной, а тут его вдруг осенило, что я вообще существую. Дошли до дома мы молча. Машина стояла возле дома целая, а значит Волков добрался нормально. Зайдя в дом и сняв куртку, я услышала голоса. Те голоса, которые не хотела бы слышать никогда больше в своей жизни.

– Я хочу забрать дочь!

– Зачем она тебе объясни мне?! Ты её ненавидишь. Это факт.

– Это тебя уже не касается. Я её мать и имею право забрать её.

– Если ты её родила, это не означает, что ты её мать!

– А что это означает? Что её мать – моя любимая сестрёнка, которая давно мертва?! Что из неё вырастет без внимания?

– Ты как-то не задумывалась об этом в течение шестнадцать лет её жизни! Она славная, добрая и отзывчивая девочка! Ты её не получишь обратно, ясно?!

Я на вещь похожа, что ли? Из этого диалога я поняла, что мать хочет забрать меня, но зачем ей это? Она была рада избавиться от меня. Что сегодня за дебильный день?!

– Мама, она моя дочь и я имею право её забрать!

Мама?! Что за фигня происходит?! Я явно ничего не знаю об этой семейке. 

– Что происходит?! И не надо мне говорить про то, что я выгляжу, как шлюха, и без вас знаю. Тем более от тебя я уже об этом наслушалась сполна. Это первый и последний раз, у меня было ЧП, – я начала говорить всякую ересь, ей богу, но в конце я всё-таки смогла сказать изначальную свою мысль. – Я не хочу возвращаться обратно к тебе! И что тут происходит, в конце-то концов?! Я имею право знать! 

Я хотела знать правду, но также я знала, что она причинит мне боль. Разрушит одну стену из тысячи, которую я строила между разумом и воспоминаниями. Узнаю правду, вспомню прошлое. Всё связано. Правда – это всегда боль. Правда всегда убивает и сжирает изнутри. Правда – это то слово, которого я всегда боялась.