Страница 84 из 110
"Кто желает выступить?", - спросила Целоватная, закончив допрос с пристрастием каждого из святотацев. Желающий нашелся один – какой-то восьмиклассник, которому, судя по всему, поручила выступить его классная руководительница. Паренек выступал недолго: весь смысл его пламенного спича свелся к тому, что мириться невозможно, а принять меры необходимо. После этого Целоватная предложила исключить Кола и Нику из комсомола, а Толику и Персу - объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку, приняв во внимание как смягчающее обстоятельство их хорошую успеваемость, чем тот же Кол, например, похвастаться не мог. Зал обмер. Все прекрасно знали, что Ника тоже хорошо училась, однако, как заявила Целоватная под аккомпанемент ободряющих кивков директрисы, для девушки такой поступок как просмотр западных антисоветских фильмов был вдвойне безнравственным. "Что значит "вдвойне безнравственный"? – потерянно думал Толик, до последнего надеявшийся, что Нику пощадят. – У парней и девушек, что, разные нравственности? Как туалеты? Или кабинки для переодевания на пляже? Но в уставе комсомола ничего про это не сказано. Там все равны!". "Кто за это решение? Прошу голосовать!", - провозгласила Целоватная и первая подняла руку. Актовый зал тут же ощетинился частоколом согласных рук. Так же, наверное, и в Колизее поднимались руки с оттопыренными книзу большими пальцами, призывающими умертвить поверженных гладиаторов. С той лишь разницей, что решения римлян были продиктованы сиюминутными эмоциями и кровожадными инстинктами, а решение комсомольцев лучшей в городе школы при гороно – твердыми, не допускающими возражений взглядами людей на сцене и классных руководителей в зале.
…По завершении собрания Ника быстро прошла к выходу. Ей поспешно давали дорогу и отводили глаза в сторону, словно при виде калеки на улице. Обессиленный Толик, чувствуя себя не только предателем, но и убийцей, не зная, радоваться ли собственному помилованию или горевать, что из-за него, Толика, пострадал хороший невинный человек, сидел до последнего, ожидая, когда узкая воронка дверей всосет в себя остатки широких комсомольских масс. По ту сторону дверей, как оказалось, караулил Венька. "Так вот куда ты на самом деле ходил, а мне говорил, что к репетитору…", - Венька глядел на друга сочувственно и виновато. "Я был у Перса два раза, а все остальное время – у репетитора, - вяло ответил Толик. – Венька, хоть ты еще не заставляй меня объясняться и оправдываться! Я этим уже сыт по гланды". "Толян, это… - толстяк нерешительно запыхтел. – Это… я сказал тогда Шерстицыной, что ты к Персу пошел". "Что?. Что?! – Толик изумленно воззрился на Веньку. – Ты?! Ах ты… Ах ты сука!.. Так это ты нас сдал?! Гад!". – "Сам ты сука… Толян, я не сдал, правда!.. Это случайно вышло… Ко мне Шерстицына в тот день домой заявилась, говорит, ты ей срочно нужен, а у тебя дверь никто не открывает. Мол, не знаю ли я, где ты. Я и сказал, что ты, наверное, у Перса на даче сидишь. Сам не понимаю, как это у меня вырвалось… Само собой как-то. Мне и в голову не пришло, что это тебе может повредить…". – "А тебе вообще когда-нибудь что-нибудь в голову кроме жратвы приходило?!. Откуда ты узнал, что мы собираемся у Перса?! Кто тебе донес?!". – "Да никто. Я сам это понял… Вижу, ты каждый день после школы с Персом уходишь, ну, и понял, что вы на даче у него кайфуете. Пацаны еще в седьмом классе рассказывали, как он их к себе на бабкину дачу приглашал - иностранный музон слушать. Говорили, что, мол, классная хата, родичи там никогда не появляются. Я сам у него не был, но пацаны рассказывали… И про то, где находится дача, – тоже. Я это тогда как-то внезапно вспомнил. Ну, и сказал Шерсти… Она все твердила: "Это срочно, очень срочно и очень важно!". Я же не знал, что вы там видак смотрите и что она вас за этим застукает… Толян, извини, а? Ну, пожалуйста!..". – "А какой мне теперь прок от твоих извинений? Мне полегчает от них, что ли?! Ты видишь, чем это все закончилось?.. И, получается, это все из-за тебя!.. Если бы не ты, ничего бы этого не было, б…!..". – "Толян, если бы ты туда не ходил, ничего бы этого у тебя не было, разве не так?..". – "Ты что, мне мораль читать собрался?..". – "Толян, ну, правда, извини… Ну, хочешь – скажи Персу, что это я вас заложил. Он мне морду набьет. Или сам набей". "Да пошел ты!..", - Тэтэ развернулся и ринулся вверх по лестнице…
Вторую часть приговора Колу и Нике директриса зачитала на следующий день на линейке. Портрет Андропова в торце коридора на втором этаже уже сняли, повесив на его место парсуну пожилого седовласого человека с отголосками чего-то монгольского в мелких чертах лица. Пожилой человек устало смотрел в спину Легенде, которая велела выйти Колу и Нике из строя и объявила, что за действия, несовместимые с высоким статусом комсомольцев и учеников лучшей школы города, они из школы исключаются. Ника при этих словах вздрогнула и подняла плечи, будто ее хлестнули плеткой. Кол воспринял новый удар бесстрастно. По окончании линейки Тэтэ продрался к Нике, которую немедленно окружили ажитированные подружки. "Ника, не расстраивайся, Ника!..", – просительно заговорил Толик, и тут же гаркнул на девчонок: "Ну, отойдите, дайте поговорить!". Те и ухом не повели. "Ника, не расстраивайся, пожалуйста!.. – повторял Толик. – Ну, что, это единственная школа на свете, что ли? Есть и другие школы, в нашем городе и получше еще есть… И учителя там, наверняка, лучше. Доучишься там, ничего страшного. Не расстраивайся, Ника!..". "Я не расстраиваюсь, - в глазах ее блестели слезы, от чего глаза сделались еще красивее. – Сама во всем виновата, больше некого винить. Спасибо тебе, Толик! Извини!". Она протиснулась между подружками и, вытирая на ходу глаза ладонью, побежала по коридору. Кто-то дергал Толика за рукав. Он обернулся. Перед ним с прежним виноватым видом стоял Венька. Толик вырвал рукав и, досадливо скривив губы, пошел в класс. Но толстяк не отставал. "Толян, - загудел он, грузно семеня рядом с другом, - говорят, что Костя Княжич уволился и из города уезжает. Вообще уезжает, прикинь?.. Сегодня вечером!.. Наши собираются к нему домой – попрощаться".