Дорога в Аризону

Комсомольский приговор секте видеолюбителей, как и предрекала завуч в доме у Толика, предстояло вынести на общешкольном комсомольском собрании. Анонс и краткую повестку предстоящего собрания девятому классу огласила Тася, наказав явиться на судилище всем без исключения. Известие о том, что Толика, Кола и Перса поймали за просмотром западных фильмов, не было новостью для девятого класса: ядовитая Шерсть первым делом поведала подружкам о сногсшибательных событиях памятного траурного дня. Однако тот факт, что к этому делу оказалась причастна и Ника, ошеломил и взволновал класс: к Нике хорошо относились не только пацаны, но и девочки - несмотря на то, что она считалась первой красавицей класса.

"А ну-ка, пойдем поговорим", - на следующей перемене Кол взял Толика за плечо. Под глазом у Кола темнел синяк цвета грозового неба: отец Кола был не таким трепетным родителем, как отец Ники, и всеми подручными средствами выразил свое решительное неодобрение действиями сына. "Тэтэ, а как это вдруг учителя узнали о том, что Ника тоже была на даче?", - спросил Кол Толика. Грозовой фронт сгущался не только в синяке, но и в самих глазах Кола. "Ты меня об этом спрашиваешь?" – Толик, не мигая, смотрел на одноклассника. – "Тебя". – "А я тебя об этом хочу спросить". – "Я никому не говорил". – "И я никому". – "А кто? Перс тоже молчал". – "Я тоже хочу знать: кто? Скажи мне об этом, Кол! Кто нас заложил?". – "Я-то откуда знаю? Если бы знал, я бы тебя сейчас не спрашивал". – "Вот и я не знаю, Кол. Но очень хочу знать, кто же нас всех заложил. Ведь кто-то же заложил!.. Кто-то же 14-го числа сказал Шерсти, что мы сидим на даче у Перса. И этот "кто-то" был явно не один из нас. И не Ника. Ей-то зачем было заодно и себя подставлять?". – "Да, это правда… И что ты думаешь по этому поводу?". – "Не знаю, что и думать, Кол… Возможно, Ника кому-то из девчонок проболталась ненароком. Она, впрочем, уверяет, что держала язык за зубами… А, может быть, кто-то выследил, как мы ходим на дачу. Может, сама Шерсть как-нибудь и выследила. С нее станется".

Комсомольские собрания, по традиции, проводились в актовом зале. Задние ряды в этих случаях пользовались у пацанов такой же популярностью, как первые ряды партера у завзятых театралов: пока на сцене бухтели о насущных задачах и новых рубежах, на задворках комсомольского собрания можно было беспроблемно трепаться о более интересных вещах, а то и - вздремнуть. Однако на сей раз это было исключено: ввиду экстраординарности рассматриваемого дела зал был напичкан учителями-филерами – кроме тех, у кого в это время были уроки. Кости Княжича тоже не было. На сцене, как плаха - на эшафоте, стояли два придвинутых друг к другу школьных стола, за которыми заседала священная инквизиция в лице директрисы, завуча, хрупкого молодого человека из горкома комсомола, чья шея болталась в воротнике, словно пестик в ступке, дамы с одутловатым лицом из гороно, секретаря комитета комсомола школы десятиклассницы Целоватной и еще какой-то девушки, которая вела протокол собрания. Секретарь комитета комсомола Целоватная имела стройные бедра, мужские клещеобразные руки, длинные льняные волосы, стянутые на затылке в хвост а-ля орловский рысак в павильоне коневодства, и двоюродную тетку в Москве. Тетка работала товароведом в кондитерском магазине и щедро снабжала подмосковную родню как сливочной помадкой, так и импортной губной помадой и прочими косметическими изысками, которые приобретала у знакомой продавщицы из магазина "Ванда", а также у фарцовщиц и валютных проституток в общественном туалете напротив МХАТа. Кое-что из дареной косметики Целоватная порой подпольно продавала одноклассницам, о чем директриса, естественно, не знала, иначе иметь бы Целоватной бледный ненакрашенный вид до пенсии включительно.

Сейчас Целоватная вела собрание, немного волнуясь от непривычной для нее роли не столько комсомольского вожака, сколько прокурора. Горкомовский заморыш и дама из гороно то и дело о чем-то интимно и оживленно перешептывались и, казалось, не слушали комсомольского вожака. Шея молодого человека при этом гнулась под драконьим дыханием соседки, как стебелек под ветром. Толик и "наперсники" сидели в первом ряду понурой шайкой, скрученной и стреноженной. Членов "шайки" по одному вызывали на сцену и задавали одни и те же вопросы: как они до этого додумались в такой-то день? как могли запятнать имя комсомольцев? как теперь будут смотреть в глаза своим товарищам и что хотят им сказать? Перс, зная о собственной неприкосновенности, вел себя не так нагло, как обычно, но все же достаточно свободно, и даже несколько раз улыбнулся кому-то из приятелей в зале. Кол стоял, угрюмо опустив голову. Ника головы не опускала, но, как и Кол, отвечала на вопросы кратко и односложно. Когда пришла очередь Толика подниматься на сцену, он впервые в жизни ощутил парализующую робость. Прежде он никогда не боялся сцены и публики в зале – ни на концертах школьной са&##x436;x43c;одеятельности, ни на спектакле "Конек Горбунок" в исполнении питомцев Генриха Пуповицкого. Страх обычно преследовал его в последние минуты перед выходом на сцену, но на самой сцене моментально рассеивался под лучами прожекторов и сотнями взглядов из зала. Вместо него появлялся кураж. И еще ощущение счастья – счастья от того, что на тебя смотрит и слушает тебя такое количество людей. Только тебя. Толик обожал такие моменты. Готовясь к поступлению в театральное училище, он мечтал о том времени, когда сцена прославит его на всю страну. Разве мог он тогда предполагать, что в реальности сцена станет для него лобным местом? "Как же вы додумались до этого?", - спросила Целоватная Толика. "Додумались" - неточное слово, - покаянно ответил Толик. – Точнее будет сказать, что мы не подумали. Совсем не подумали о том, что делаем. И поддались любопытству". "Это в такой-то день! – подала голос директриса. – Пока страна скорбела, у них свербило в одном месте! Им было любопытно! Им хотелось "Рэмбо" смотреть!". "Рэмбо… Вот было бы здорово, если бы Рэмбо ворвался сейчас в этот зал и раскидал вас всех, как мешки с дерьмом, - подумал Толик. – Впрочем, нет. И у Рэмбо ничего не получилось бы. Это не с полицией воевать. Слишком неравны силы. Легенда нокаутировала бы его своими сиськами. На одну сиську положила бы, а другой прихлопнула. И закрылись бы навеки глаза товарища Рэмбо". "И как же ты теперь будешь смотреть в глаза своим товарищам?", - спросила Целоватная. – "Мне очень стыдно. Мой поступок заслуживает самой нещадной критики и самого сурового наказания. Со своей стороны могу лишь пообещать, что подобное впредь не повторится, а я лично сделаю все для того, чтобы реабилитироваться перед своими товарищами".