Дорога в Аризону

"Он мне не давал ее, я сам взял у него на полке, - глухо сказал Толик. – Случайно взял. Он мне сказал пособие по географии на полке взять, а я перепутал и взял эту. Я ее не открывал даже". "Кто "он"?", - подался вперед Максим Андреевич. – "Константин Евгеньевич. На каникулах. Когда я приходил к нему по географии за первое полугодие отвечать". "Княжич?!", - директриса изумленно приоткрыла рот, обнажив резцы с вечным помадным кровоподтеком. "Кто это?", - быстро глянул на нее Максим Андреевич. – "Наш учитель географии…". "Совсем интересно", - Максим Андреевич что-то записал в блокноте. Затем поднял глаза на Толика и одобрительно улыбнулся: "Молодец, Толя! Вот и все. Как видишь, ничего страшного не произошло. Сказал честно и прямо, как было. Снял с себя все подозрения. Теперь подожди, пожалуйста, пять минут в коридоре: мне нужно с Еленой Геннадьевной переговорить".

Толик вышел в озаренный люминесцентным сиянием тоннель, ведущий к кабинету Легенды. В противоположном конце тоннеля лучились солнце, жизнь, счастье: школьники, радуясь перемене, галдели, дурачились и скользили по паркету, как олимпийцы по сараевскому льду. А здесь, в тоннеле, был холодный мертвый свет, отчаяние и неизвестность.Толик в изнеможении прислонился к стенке. Как он тогда сказал Косте Княжичу?.. "Никого никогда не выдам, а вас, Константин Евгеньевич, особенно!". И вот на тебе – именно его и выдал… Но что он, Толик, мог поделать? Как должен был объяснять, что эта книга очутилась у него дома? Еще бы на родителей его подумали… Вот какого черта он тогда схватил эту книгу, а не пособие по географии?! А какого черта Костя держал ее у себя на полке?! Какого он вообще носится с этими своими религиозными побасенками?! Тоже мне Исусик… Ведь хороший же мужик!.. Был… А вот взял и сгубил и себя, и Толика. Или это Толик его сгубил только что?.. Да, но что, собственно, он такого сделал сейчас в кабинете? Он всего лишь сказал правду. Правду о том, у кого взял эту книгу. Значит, это и есть предательство? Говорить правду – это и есть предательство? Почему? Ведь взрослые, и Костя, между прочим, тоже, всегда призывают детей говорить правду. Они говорят, что честность – это главное положительное качество человека, главная добродетель. Вот он и сказал правду, которой они от него добивались. Но ведь и предательство главной, наиподлейшей низостью считает не только Данте, но и все они - взрослые! Так как же одно сходится с другим? Что хуже: сказать правду и совершить тем самым предательство или соврать и не выдать? Для пацанов, естественно, хуже первое. А второе – это не хуже и не лучше, это просто хорошо и правильно. Единственно правильно. Это для пацанов. А для взрослых? Ведь Толик сам уже почти взрослый, и что он должен думать обо всем этом?.. Непонятно. Непонятно… Ну, почему же, почему все это сейчас разом свалилось на него? Почему все сошлось на нем? И нету никакого пространства для маневра и отговорок. Ни миллиметра, ни микрона! Что с "Рэмбо", что с наградами дедовыми, что сейчас… Все против него. Как у Высоцкого: "Обложили меня, обложили…" Просто угольно черная полоса какая-то пошла в жизни.

Дверь директорского кабинета открылась, в коридор вышел Максим Андреевич с перекинутым через руку пальто. В другой руке он держал кожаную папку. "Не переживай, Толя, - сказал Максим Андреевич, положив руку и папку мальчику на плечо. – Все будет нормально. Я же дал тебе слово. Спасибо за помощь, и не ввязывайся больше в сомнительные авантюры. А сейчас зайди – тебя Елена Геннадьевна ждет".

В кабинете Легенда стояла у окна, поправляя на бедрах юбку, больше напоминающую Царь-колокол. "Садись, Топчин", - сухо распорядилась она. "Сейчас, наверное, про награды начнет, - решил Толик. – Только почему Максим Андреевич про это не упомянул?.. Странно". Но Легенду, как выяснилось, интересовало другое. "Топчин, то, что ты сейчас сделал, - я про твое признание говорю – это, конечно, "плюс" тебе, - признала она. – Но не воображай, что ты полностью прощен и реабилитирован. Ничего подобного! Я тоже хочу убедиться в том, что ты сознаешь всю возмутительность своего демарша. ("Хорошо хоть не дебоша", - подумал Толик). И тоже хочу дать тебе шанс убедить меня в этом". (Как, он еще должен кого-то сдать?!). Я ведь прекрасно знаю, что вы не один раз смотрели на даче у Перстнева видеомагнитофон, как ты утверждаешь". Легенда села, по-октябрятски сложила перед собой на столе руки и опустила на них свои колоссальные груди. Бедные рученьки!.. Поди, уже раздавлены и раздроблены, теперь – только ампутация… "И я также прекрасно знаю, - гундела директриса, - что помимо вас троих на этой даче были и другие ученики. В том числе, девочки. И вот я хочу, чтобы ты, Топчин, сейчас назвал мне фамилии тех, кто еще приходил к Перстневу на дачу и смотрел эти гнусные фильмы. В том числе, фамилии девочек. Повторяю, я все знаю. Поэтому не рекомендую тебе врать мне. Иначе я могу и пересмотреть свое решение не наказывать тебя по всей строгости". Это был чистейшей воды блеф. Ничего Легенда не знала. Она лишь хотела проверить свои предположения. На всякий случай проверить, взяв Толика на испуг. И ей это удалось. Потерявший самообладание из-за следующих одна за другой угроз и ультиматумов, подавленный тем обстоятельством, что его раз за разом загоняют в угол неопровержимыми доказательствами, Толик снова струхнул и совершил второе за последние 15 минут предательство. Когда предашь один раз, второй раз предавать уже проще, и Толик сам не понял, как назвал директрисе фамилию Ники. "Так, кто еще был?", - навострила уши Легенда. – "Больше никого". – "Топчин!". – "Честное слово, больше никого!". – "Какой фильм смотрела Вероника?". – "Не помню. Тоже что-то со стрельбой и драками. Но она не досмотрела до конца – ушла на середине". – "Вы что-нибудь выпивали из спиртного?". – "Мы никогда ничего не пили, Елена Геннадьевна". – "Гляди, Топчин, если узнаю, что ты пытаешься водить меня за нос, несдобровать тебе!". - "Елена Геннадьевна!" (До него неожиданно дошло, что она на самом деле ничего не знала, а он сам ей все выложил). "Елена Геннадьевна, только, пожалуйста, не говорите никому, что я вам рассказал про Веронику! Пожалуйста, дайте мне слово, что никому не скажете!", - в его интонации зазвучали нотки подступающей к горлу истерики. "Топчин! – выкатила глаза Легенда. – Ты забываешься! Ты как разговариваешь с директором?! Я никаких слов тебе давать не собираюсь!". "Пожалуйста, Елена Геннадьевна! – Толик вскочил со стула. (Еще секунда, и он пал бы перед ней на колени). – Я вас очень прошу, Елена Геннадьевна! Пожалуйста, никому не говорите, что я вам сказал про Веронику. Иначе… иначе меня все травить будут! Ну, Елена Геннадьевна!.. Вы же просили только вам сказать!". "Топчин, прекрати сейчас же! – директриса постучала карандашом по столу, чудом не разнеся его в щепки – и карандаш, и стол. – Сядь! Я не намерена никому ничего рассказывать и показывать! Я, по-моему, внятно сказала, что прекрасно все знала и без тебя. Твое признание мне бы#x442;3b;о нужно только как свидетельство твоего раскаяния. Сейчас приведи себя в порядок и иди на урок. Ты меня слышишь?". – "Да… Спасибо, Елена Геннадьевна".