Страница 7 из 136
Нож с хрустом перерезал капустный кочан пополам.
Одну часть она уберет в холодильник, пригодится для салата. А из второй сделает борщ. Морковки еще много, и последняя купленная картошка оказалась очень удачной: почти без темных «глазков». Мясо она приготовила еще вчера, варила чуть ли не четыре часа, чтобы говядина стала мягкой и легко разрывалась на волокна. Правда, в тарелке все равно придется борщ превратить в месиво, неаппетитное, но легко проглатываемое, иначе маме Нине его не осилить.
Дарима перевернула капусту разрезом вверх и начала методично рубить. Слева, справа, этот бок, тот... Отсекала узенькие полосочки, специально старалась потоньше. Пальцы методично делали свое дело, а мысли вернулись к давно передуманному и от этого еще более грустному.
Денег не было. На прошлой неделе на карточку пришла ее зарплата, но и та уже почти вся израсходована. Иногда Дариме казалось, что, если бы деньги выдавали ей на руки купюрами, которые можно пересчитывать, раскладывать в стопочки, пусть и тонюсенькие, они бы не утекали настолько быстро.
А так она уже боялась подходить к банкоматам, чтобы не увидеть въевшееся под кожу предупреждение «Недостаточно средств на счете». Какое «недостаточно»! Их просто катастрофически не хватает.
Коммуналка, еда (сносная для нее и приличная, с мясом, для мамы Нины), лекарства... Одних подгузников в день уходит три, а то и четыре штуки. А за семь дней? А если еще сложить все недели?
Дарима вздохнула и принялась чистить лук, но слезы упорно не лились.
Да, поначалу, в те далекие первые месяцы кошмара Дарима обходилась без памперсов. Сама мыла маму Нину, переодевала и бесконечными часами склонялась над замоченными в ванне грязными простынями и запачканными пододеяльниками. Они так и не успели купить стиральную машинку-автомат, за которую женщины всего мира готовы были расцеловать изобретателя, если бы знали его имя. А теперь, с этой вечной нехваткой денег, даже мечтать о покупке не стоило. Спустя пару недель немыслимой стирки спина у Даримы превратилась в один загнутый крючок, от едкого запаха в квартире выворачивало нутро, и она сдалась: памперсы так памперсы. Ничего, может и не съесть лишнюю булочку или колбасу, все равно это вредно. Зато с рук сойдет краснота и заживут саднящие трещинки от дешевого порошка, разрезавшие подушечки чуть ли не до кости: стирать в перчатках ей всегда было до жути неудобно.
Вот и сейчас пальцы непроизвольно задрожали, и Дарима опустила нож, чтобы ненароком не пораниться.
Да, все зажило. Только не думала она, что гречка может быть такой постылой, до тошноты. Что настанет время, когда она предпочтет остаться голодной, чем снова запихивать в себя суховатые крупинки и заливать сверху пустым чаем.
Сколько это тянется? Два года? Три? Наверное, где-то так. Да, точно, три. Она тогда закончила учиться в техникуме и только устроилась поваром в вонючую столовую возле швейной фабрики.
Как сейчас помнит, в тот вечер она поставила тушиться минтай: небольшие кусочки на подушке из тертой морковки и мелко нарезанного лука, а сверху сметанное одеяло. Глупо, наверное, но с тех пор она не выносит запах рыбы, особенно морской, и в буквальном смысле завязывает себе нос платком, если приходится ее готовить на работе.
Через пару минут должен был начаться детектив, и блестящий Эркюль Пуаро указал бы на убийцу. Дарима неизменно ошибалась в своих догадках и оттого любила английский сериал еще больше: за интригу и неприметные улики.
На пороге кухни появилась мама Нина. Она сняла с полки чашку и открыла кран. Странное дребезжание заставило Дариму обернуться. Чашка стучала о зубы мамы Нины, а вода заливала подбородок и капала на пол. Цветастый платок, которым она красиво подвязывала волосы, свешивался с плеча.
— Все, отбегался Гришаня.
Голос мамы Нины дрогнул, она забормотала еще что-то вязкое, неясное и свалилась на пол. Дарима не успела ее подхватить да и не смогла бы, даже если очень хотела: мама Нина была раза в три крупнее самой Даримы.
Им несказанно повезло, что скорая приехала через пару минут. Врач констатировал обширный инсульт и забрал маму Нину в больницу, откуда через полтора месяца ее отправили домой с длинным списком рекомендаций и параличом всего тела как «последствием поражения головного мозга».
А дальше для Даримы начался ад. И дело вовсе не в том, что она не могла бросить работу — иначе мизерной пенсии по инвалидности не хватило бы даже на хлеб — и перевелась на полставки. Она настойчиво делала с мамой Ниной гимнастику, пыталась повторять рекомендации массажиста, научилась ставить уколы. Но труднее всего было то, что мама Нина отказывалась бороться, а вместо этого кривила губы, плакала и не хотела, чтобы ей делали больно. Врачи утверждали, что подвижность к левой руке должна вернуться и даже с ногой может быть улучшение, но для этого необходимо сражаться. Через не могу, через мучения и слезы.
Пока были силы, Дарима так и делала. Но постепенно, вслед за мамой Ниной, сдалась, и остались только обыденные процедуры: помыть, переодеть, протереть, чтобы не было пролежней, накормить неподвижное тело. И прошел не один день, прежде чем речь мамы Нины стала четче и разборчивее, но и до сих пор она злилась и ругалась, если Дарима не сразу понимала, чего от нее хотят.
А хотели от нее многого: вкусной и разнообразной еды ("Зря, что ли, на повара ты почти три года долбилась?"), интересных передач (и именно Дарима оказывалась виновата, если телевизионная программа не отвечала сиюминутным желаниям мамы Нины), чтения вслух (только дешевые женские романы, после которых Дарима изо всех сил сдерживала рвущуюся наружу блевотину, а мама Нина тоскливые вздохи), прогулок (на это Дарима качала головой, потому что в спине ее до сих пор стреляло и хрустело при каждом удобном случае). Но то, что ей самой казалось решительным отказом, на самом деле выглядело жалким и робким отнекиванием, чем моментально пользовалась мама Нина: обиженно закатывала глаза и вспоминала о родстве Даримы с Гришаней. Чего, мол, от такой ожидать сочувствия и помощи.