Городской триптих

«Гришаня» — это отец Даримы. От него она получила невзрачную фамилию Севко и особое отношение к алкоголю. Правда, если Дарима от десяти граммов любого спиртосодержащего напитка покрывалась красными пятнами, похожими на лишай, и потом начинала задыхаться, то с Гришаней дело обстояло в точности до наоборот.

Мелкий и на вид хлипкий, он странным и гадким образом умел залить в себя за раз пол-литра, а то и литр водки. После чего мир вокруг заселялся врагами и предателями, которых он, Гришаня, считал своим священным долгом наставить на путь истинный. Проще говоря, поколотить.

Драться Гришаня любил. Когда его кулак с хрустом встречался с носом противника, на лице Севко появлялась улыбка блаженного. Самого его били мало, но качественно, после чего он на время затихал и неделю-другую пил только с проверенными дружками.

Вопрос, почему за этого скота вышла замуж ее мать, всегда занимал Дариму. Маленькая женщина с руками, по которым можно было изучать кровеносную систему — так просвечивали сквозь кожу сосуды, — была забитой и слабой, выросшей в детдоме. Наверное, на нее притягательно подействовали ухарский вид кудрявого чуба или нескончаемые шуточки Гришани, в которых сальность маскировалась веселым смехом.

Сам Гришаня признавался матери, что женился из любопытства. «А вдруг что выйдет?» Он принялся поколачивать жену со второго дня супружества. Не исключено, что и первый день не обошелся бы без кулаков, но тогда Гришаня набрался так, что уснул за столом, прижавшись мордой к вилке, из-за чего неделю ходил с четырьмя отчетливыми дырочками на лбу. «Под рога», — шутили собутыльники, отчего Гришаня ярился и сбрасывал напряжение на молодой жене.

Предсказания друзей не исполнились. Через год, одарив мужа крошечной хилой дочерью, темноволосая женщина захлебнулась в ванне. Гришаня все спихнул на ее неустойчивую психику (попойки с соседом-врачом не прошли даром) и долго бравировал этими звонкими словами. На поминальном столе были только водка да парочка маринованных огурцов, с которых Севко смыл беловатую плесень, а первый провозглашенный им тост в этой обстановке прогремел кощунственно: «За свободу!» На доносящиеся из другой комнаты писки новорожденного ребенка Гришаня обращал не больше внимания, чем на хрустящих в темной кухне под ногами тараканов.

Если бы не медсестра, зашедшая проведать девочку на следующий день, вероятнее всего, Гришане предстояли бы новые траурные хлопоты. Крошку забрали, Гришаня продолжал пить... И тут появилась мать Гришани, Нина.

Именно она не позволила оставить девочку в детском доме и после лишения Гришани родительских прав оформила опекунство над внучкой на себя. Первое слово «мама», сказанное девочкой, незаметно заменилось на «мама Нина», а в мебельной стенке тускло выцветала единственная уцелевшая фотография женщины с греческим именем Фаина — настоящей матери Даримы.

Когда Дарима перешла в третий класс, маму Нину попросили с места автобусного кондуктора. Причину озвучили стандартную: «Истечение срока действия трудового договора», но на самом деле все заключалось в приближающемся пенсионном возрасте. Не помогло ничего: ни униженные просьбы, ни обещание не брать больничных, ни даже наличие несовершеннолетнего опекаемого ребенка. За лето обежав приятелей и просто знакомых, повалявшись в ногах, мама Нина умудрилась найти место вахтера в общежитии ПТУ на другом конце города. А через день соседка упомянула своего племянника, которому срочно понадобился обмен квартиры как раз из того района на этот. Выгодная сделка, с точки зрения мамы Нины, раз она получит три комнаты вместо настоящих двух. И неважно, что новые комнаты своими размерами больше напоминают чуланы. Нереальная удача, как оказалось, для Даримы, потому что в результате этого переезда она познакомилась с Юлькой Репьевой и Женькой Марчуком.

За все двадцать с лишним лет Гришаня ни разу не вспомнил о дочери и продолжал куролесить и исправно надираться. Кончил он так же страшно и глупо, как жил: пьяным курил на балконе и слишком низко перевесился. В их маленьком городке слухи расходились быстро, и за спиной Даримы долго еще раздавались шепотки соседок-сплетниц, что в гробу Севко лежал синий-синий (на ум Дариме сразу приходило сравнение с мятым баклажаном, и она ничего не могла с этим поделать) — все-таки седьмой этаж — и в неглаженом костюме с чужого плеча.

На похороны они не попали: мама Нина лежала в реанимации, а сама Дарима не сочла нужным идти прощаться с чужим, по сути, человеком.

Из комнаты донесся протяжный зов, и Дарима отмерла. Кастрюля булькала, видно, уже давно. Когда крупные пузыри переваливались через эмалированный край, фиолетовый цветок включенного газа на время терял лепестки и моргал. На кухонной тумбе аккуратной горкой лежали нашинкованные капуста и морковка. Края нарезанной кубиками картошки начали темнеть. Мясо отдыхало в холодильнике.

— Ри-ма-а! — Мама Нина с младенчества звала ее только так и хмыкала, что сочиненное невесткой имя «Дарима» не занесено ни в один справочник.

— Сейчас, только овощи брошу. — И Дарима обреченным жестом сгребла все в кастрюлю и уменьшила огонь.

Мама Нина лежала в большой комнате, утопая в подушках. Она всегда отличалась внушительным для женщины телосложением, но после долгих месяцев в постели еще больше поплыла. Под одеялом угадывались ее крупные ноги, похожие на колонны, широкие бедра и мощные руки молотобойца. После долгих убеждений она согласилась постричь свои жесткие волосы, запутывавшиеся из-за постоянного лежания в тугой комок. И сейчас на макушке мамы Нины смешно топорщился хохолок, который Дарима, подойдя ближе, механически пригладила рукой.

— Скоро будем кушать. Тебе что-нибудь нужно пока?

— Включи телевизор, — окончания слов звучали чуть смазано, — и шторы прикрой: глаза режет.