Страница 217 из 227
Женни обернулась, беспомощно глядя на нее. Губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но не произнесла ни слова.
- У него два имени, - скучающим тоном изрекла Катя и нагнулась, собирая рассыпанное рукоделие. – Первое – то, что в святцах, и второе, которым его называют в свете. Он очень красивый мужчина, брюнет с карими глазами, из древнего княжеского рода, восходящего к Владимиру Мономаху. Ему сорок восемь лет, он бригадир драгунского полка в отставке…
Катя бросила шкатулку с нитками на диван, поднялась и, игнорируя тот факт, что побелевшая Женни находится на грани обморока, спокойно договорила:
- Ах, да. Самое главное я упустила. Это мой отец.
- Замолчи!!! – вне себя от гнева крикнула Женни.
На секунду пораженной Кате показалось, что подруга сейчас бросится на нее с кулаками, такой отчаянной ненавистью полыхнули ее глаза. Но к счастью, княжна Гагарина была неспособна утратить достоинство до такой степени и, тяжело переведя дыхание, с вызовом продолжала:
- Да! Да, это он, твой отец! Ну что, добилась своего?! И что теперь?
Пожалуй, стоило подумать, как следует, прежде чем рваться открывать этот ящик Пандоры, сокрушенно подумала Катя. Хоть бы Господь вразумил, что делать теперь с его содержимым…
Поняв, что не дождется ответа, Женни надменно вскинув голову, направилась к двери, но Катя оказалась быстрее.
- Женни, - зачастила она, заслоняя собой дверь, - неужели ты думаешь, что я сказала это, чтобы обидеть тебя или посмеяться?
- А для чего же еще?!
Обижаться Катя не стала: едва ли подруга в эту минуту осознавала, что говорит.
- Конечно, нет! – она умоляюще сложила руки. – Я просто хотела знать правду, для того, чтобы помочь тебе!
- Да чем ты можешь мне помочь? – Женни горько усмехнулась.
- Хотя бы тем, что выслушаю и пойму, - нерешительно ответила Катя.
Некоторое время Женни настороженно разглядывала ее, но мало-помалу ее холодная надменность сменилась растерянностью:
- Так ты… не осуждаешь меня?
- Конечно, нет. – Катя шагнула к ней и крепко обняла. – Разве кто-то вправе осуждать за любовь?
Вздрогнув, Женни сделала слабую попытку высвободиться из непрошеных объятий, но Катя ей такой возможности не дала.
- Господи, Женни, какая же ты глупенькая у меня... Неужели ты не понимаешь: что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне.
Женни подняла голову, испытующе глядя на нее, и Катя увидела, что в ее глазах блестят слезы.
- Я не понимаю, как ты так можешь, Катрин, - прерывающимся голосом выговорила она. – Ведь это же твой отец. И единственная женщина, которой он принадлежит – твоя мать. Я даже права не имею думать о нем.
Упоминать о Дарье Аполлинарьевне и других дамах, пользовавшихся благосклонностью ее отца, было явно неуместно, и Катя сказала только:
- Но ты же не виновата, что тебе такое выпало…
- Хорошо, - вздохнув, Женни мягко высвободилась из ее рук и вытерла скатившуюся слезу. – Наверное, я даже рада, что ты догадалась обо всем сама. Так мне будет легче. Если б ты знала, как это тяжело, когда никому не можешь рассказать о том, что у тебя на душе.
- Теперь можешь, - ответила Катя, хотя в глубине души очень сомневалась, что Женни когда-либо решится говорить с ней об отце. – И если я могу быть чем-то тебе полезна – стоит только сказать.
Женни негромко рассмеялась сквозь слезы:
- Ах, Катрин, какая же ты сама еще глупышка. О чем ты говоришь? И не преступно ли мне надеяться на что-то?
Кате вдруг представилось, как ее отец, внезапно овдовев (Господи, прости, прости за грешные мысли…), берет в жены ее подругу, и мысль эта, как ни странно, отторжения не вызвала. Но делиться подобными соображениями, смущая и без того ошеломленную всем происшедшим Женни, она не стала. Пути Господни неисповедимы. А она постарается все сделать для того, чтобы поддержать ее.
- Прости, что я была груба с тобой. Но ты так жестоко все это проделала, - княжна Гагарина без сил опустилась на диван. – У меня до сих пор ноги трясутся.
- И ты меня прости, - Катя села рядом. – Я больше не буду. У тебя ведь нет от меня других тайн? – она бросила на Женни лукавый взгляд.
- К счастью, нет, - вздохнула та. – А если б и были, я чувствую, ты и от них не оставила бы камня на камне. Но только никому, - спохватилась она, с испугом поворачиваясь к Кате. – Обещай, что никому на свете не расскажешь об этом! Даже Михаилу! Иначе я этого просто не перенесу…
- Клянусь, - Катя для пущей убедительности сотворила крестное знамение и поцеловала нательный крест, извлеченный из-за выреза платья. – Никому, никогда.